Красные вспышки чёрно-белой камеры

      — Я бы назвал своё стремление запечатлевать невинность манией, — прозвучало прямо над ухом у Нейтана. Неужели это голос Марка? — Надо же, в тебе её тоже можно найти, стоит только вырубить. Нейтан Прескотт, почти спящий ангел. Композиция в белом.       Неужели с ним это тоже происходит? Он ведь не как те блэквелльские шлюхи, которых накачивали наркотой на циклоновских тусах и волокли в проявочную — правда?..       В голове прояснялось — самую малость; самые обычные отхода. Это было единственным в этой ситуации, что выглядело обычным, ведь, сука, что это, блять, — скотч на руках? На ногах, по всему телу, да ещё и так высокохудожественно приклеен. Так, как умел только, сука, Джефферсон.       Нейтан непроизвольно задёргался. Бесполезно и тупо.       — Маленький выблядок, ты испортил снимок! — выкрикнул Марк. А потом была пощёчина, от которой стало трудно даже дышать, а ещё бессильная ярость. Конечно, его же сейчас снова назовут неуправляемым.       Нейтан хотел бы не кричать сейчас — ведь это, как и всё, что он делал в жизни — бессмысленно и тупо. Но холодно-белая проявочная уже сама собой окрашивалась в его глазах иллюзорным красным.       — Ты, сука, знаешь, что с тобой сделает мой отец, если узнает про всю эту хуйню? Ты знаешь, бля, с кем ты связался и у тебя… хватает наглости… — и как обычно, Нейт снова сорвался, закончил на безнадёжно высоких нотах, ведь ответа не требовалось: Марку, сука, Джефферсону хватало наглости, а ещё мозгов, чтобы замести следы так, что все подумали б: мелкий Прескотт сам или съебал из этого тупого городка, или самовыпилился, как Кейт Марш. Совсем никакая не неожиданность, хватило бы самого обычного передоза феном — это и так каждый раз грозило…       Марк криво улыбнулся, поправил очки и чисто-белые перчатки — и остался совершенно непоколебим. Чего ещё ожидать; чем было восхищаться в нём [раньше], как не этой психопатичной способностью мгновенно возвращаться от крика и бурь к ужасающему спокойствию?       («Нейтан, сука, ты не можешь разбросать хлам везде и назвать это композицией! — резко; до слёз; — Попробуй так. Пожалуйста, — почти бережно; всегда лучше, чем отец вёл себя с ним».)       Это было раньше. Сейчас Нейтан кипел. Сейчас хотелось всё нахуй тут сжечь и самому вскрипеть, или сдохнуть хотя бы. И совершенно точно — харкнуть в лицо мистеру-ебаному-Джефферсону.       «он же не поступит со мной так, как с теми шлюшками? я же, блять, мог бы называться особенным, он же на меня столько времени потратил… правда?»       Марк что-то принёс со своего стола. Рядом упал билет до Лос-Анджелеса. В один конец. Какая же, блять, красивая метафора была бы, если бы происходящее было инди-фильмом. В один конец, конечно же. Из груди рвался истеричный смех и хотелось потянуться за таблетками, как всегда он делал в крайне хуёвых ситуациях.       — Рейчел же тоже счастливо блядует в Лос-Анджелесе, кому как не тебе знать? — Марку, наверное, тоже было смешно. Что ж, ему же так привычно закапывать трупы на свалке Аркадии Бэй. — Расскажешь же потом, как она, как Голливуд?       Одна поправка: на самом деле Нейтану не хотелось умирать ни сейчас, ни когда-либо. Ему всегда было страшно. И он злился. Он не хотел гнить рядом с мусором со всего этого глупого города. Он хотел прострелить Марка Джефферсона тысячей выстрелов, его — человека, который притворялся единственным, кому есть дело до этого избалованного сопляка Прескотта.       — Ты сдохнешь, сука. Мой отец узнает, что ты тут творил, — конечно же, ебаному Джефферсону было похуй на эти все визги, Нейтан знал и потому злился ещё сильнее.       — «Мой отец, мой отец, мой отец», как же ты заебал, Нейтан. Ты почти опять мне начал нравиться, пока лежал лицом в пол в отключке, но, похоже, тебя придётся опять вырубить. Навечно, наверное, фотографий уже достаточно…       — Ты нахуй сдохнешь. Быстрее, чем тебе кажется.       — Конечно, сдохну. Через много лет за сотни миль от Аркадии Бэй в компании красивой модели. Может, модели даже похожей на тебя, — Марк снова поправил очки и перчатки — это выглядело как навязчивый ритуал — и взял в руки шприц. Страх наростал и наростал, равно как и доза препарата в шприце. Страх был таким сильным, что, парадоксально, почти перестал ощущаться. Что ж, всё то желание сдохнуть — хуйня и позёрство, в котором Нейтан не признавался себе до этого момента.       «сейчас я умру, — тупо и отрешённо про себя. сейчас умрёт Нейтан Прескотт, который считал, что понимал, кто Такой Марк Джефферсон. который хотел быть Марком Джефферсоном».       (через пару часов всего Марк без дрожи в голосе скажет Макс, что Нейтан «убит и похоронен». и никто его даже искать не будет — он же счастливо закидывается феном в Лос-Анджелесе… правда?)       (он так хотел верить, до последнего верил, что он не как те блэквэлльские шлюшки из красных папок в проявочной).