Щекотка на кончиках кошачьих усиков

Ваня зашел в госпиталь уже под вечер и сразу поморщился. В огромном амбарном помещении зловонно распространялись ароматы крови и машинного масла. Эти запахи стали уже привычными после Пришествия, часто это были запахи жизни. Но не тут. В гигантском помещении на окраине Питера скопились люди, приговоренные вирусом на смерть. Это были те, чьи организмы отвергали техновмешательство, а также идиоты, в которых механическое превысило людское. Вирус убивал быстро, но болезненно. Среди сотен страдающих сновали врачи в заляпанных, а когда-то белых халатах, но большинству тут их помощь уже не пригодится. Про то, что где-то тут лежит Ванечка, Рудбой узнал случайно. Повезло, что те, кто когда-то считались реперской тусовкой, до сих пор держались рядом. Несколько дней назад до него дошли слухи, что кто-то из друзей Гнойного плох настолько, что уже отправлен умирать сюда. Все указывало на то, что речь идет о Фаллене, самом слабом звене антихайповской группировки. Он с самого начала не мог свыкнуться с новыми правилами жизни в мире После. Жаль, что Рудбой и Светло расстались как раз за несколько месяцев до Пришествия. Возможно, будь они рядом, Фаллен бы и справился. Разошлись они громко и яростно. Ванечка долго кричал о том, что их отношения были обречены на провал с самого начала, а на любые попытки Евстигнеева успокоить откликался новым витком отчаянного гнева. А потом просто хлопнул дверью. Позже до Вани доходили слухи, что Светло неизменно отзывался саркастичными комментариями при любом упоминании оксимироновского бэк-мс, но Рудбой не держал на него зла. Знал, что это только защитная реакция его Ванечки, такого знакомого и родного, очевидно, все еще влюбленного. От этих слухов у него только предательски сжималось сердце. Сейчас все это казалось таким ничтожным, что решение пойти на поиски Светло и провести с ним последние часы казалось очевидным. Мирон поддержал его, только попросил быть осторожным и не подхватить вирус самому. Хотя они оба знали, что это смешно: сложно найти человека, который бы лучше вписался в новую парадигму мира, чем Рудбой. Вирус цеплялся к самым слабым. Иными словами — к тем, кто сохранил в себе больше всего человеческого. Не только в теле, но и в душе. Кто не принял новых жестоких правил. Ванечка лежал на тонком матрасе в дальнем углу амбара, где ждали смерти самые безнадежные. Его широко открытые глаза смотрели в потолок. На лице уже не было даже гримасы боли — в последние часы ты просто чувствуешь, как из тебя уходит жизнь. Евстигнеев знал, помнил, как угасала Женечка в первые же дни После. Как впервые на его памяти взахлеб плакал Мирон. Светло заметил Ваню, только когда тот осторожно присел на край матраса у его руки. Посмотрел очень тепло и смиренно. Спросил: — Я наконец-то умер? — прозвучало почти с надеждой. — Нет, — покачал головой Рудбой и накрыл прохладную ванечкину ладонь своей. — Просто я узнал, что ты тут, и не мог не прийти. Ты же знаешь, я тот самый дурак… — Который не смог разлюбить, — закончил за него Светло и слабо улыбнулся. — Ну, среди дураков я тебя явно переплюну. Прости, ведь я тот самый дурак, который ушел, любя. И тоже не смог разлюбить. Сердце Вани предательски сжалось: то ли от признания Фаллена, то ли при виде его состояния. Вряд ли доживет до утра. — Зачем ты пришел? — даже шепот у Светло получился яростный. — Чтобы я напоследок пожалел все-таки о своей смерти? А ведь я почти ждал уже, знал, что за чертой будешь ты. Твой образ. — Идиот, — поджал губы Евстигнеев. — Пришел, чтобы попрощаться. Чтобы сказать, что люблю. Чтобы облегчить последние часы. Никто не заслуживает смерти в одиночестве. Глаза Ванечки предательски часто заморгали, а из горла вырвался тихий всхлип. Рудбой не выдержал и, помогая совсем слабому Фаллену подвинуться, улегся рядом, устроил его голову на своей груди, поглаживая пыльные волосы. — Веришь в перерождение? — слабо спросил Евстигнеев. Его голос уже дрожал, а по щекам покатились тихие слезы, но он даже не стал их утирать. — Верь. Я вот верю, что в каком-то из миров мы точно будем вместе. Навсегда. В ответ Ванечка то ли кивнул, то ли потерся о горячее тело сквозь ткань футболки, положив руку туда, где, по его памяти, была набита луна. Они пролежали так всю ночь, разговаривая о прошлом еле слышным шепотом, не обращая внимания на стоны вокруг и витающий в госпитале дух смерти. Они как будто снова очутились в рудбоевской квартире, на широкой кровати с серым постельным бельем, где могли валятся целыми днями, смотря сериалы и болтая. Воспоминания были такими родными и одновременно бесконечно далекими. Неуместными в этом новом мире крови, смерти и механики. Под утро у Ванечки совсем не осталось сил, и Рудбой говорил за двоих, делясь сокровенным. О том, как любил каждый совместный момент, каждое объятие. Как готов был на все, чтобы Светло было комфортно. Готов был даже отпустить. Как страдал, и скучал, и жалел. На рассвете Рудбой закрыл ладонью остекленевшие карие глаза, в последний раз ласково смотрящие на него. Искренне надеясь, что за чертой Ванечку уже ждал тот самый его, ванин, образ, чтобы наконец-то быть вместе. Навсегда.