Если осмелишься.

      Видимость действий никогда не приносит результатов. Это также очевидно, как-то, что на улице сейчас идёт дождь. Арсению не хотелось работать. Весь чертов день прошел словно в тумане. Мысли беспокойно крутились в голове, будто предвкушая что-то особенное, но ничего не происходило. Бумажное собрание непонятных записей со странными врачебными почерками на обложках лежало на столе аккуратной стопкой.       В голове крутилось «Почему? Зачем?» и без ответов. И правда, зачем? Но уже поздно задаваться таким вопросом. Зачем он пошел работать в психиатрическую больницу, зачем пошел учиться на психиатра? И почему сейчас так сложно? Почему лица пациентов в голове застревают и их выкинуть не получается? Почему хочется убежать от проблем? Почему все не так красиво, перспективно, как казалось вначале? Почему…       Насте было всего двадцать девять, на пять лет старше его самого. Почему? Зачем? Вина закрадывается подозрительным сомнением под кожу, шепча в каждую клеточку тела: «Ты виноват» К чему теперь сожаление? Поздравительные открытки, письма на «Gmail», а она сегодня… Какой он, к черту, врач? Какой он врач, если не смог помочь?       Настя ведь шла на поправку. Она ведь была такой счастливой, собиралась к семье, собиралась к сыну. Тогда зачем? Завтра могла начаться новая жизнь. Почему?       Это его двадцать пятый день рождения. А жизнь ведь складывалась как нельзя лучше: красный диплом экстерном, практика, принятие в частную больницу, хорошая зарплата. Кто знал, что будет так сложно? Кто знал, что работа перестанет быть просто работой, что она станет жизнью, что жизнь будет состоять из бесконечных дней, сменяя друг друга разговорами, случаями, болью и самооправданиями? Много ненужных слов, ручка выскальзывает из уставших после ночного дежурства пальцев.       В памяти ее карие глаза с маленькими морщинками около глаз, волосы пшеничного оттенка и яркий смех, разносящийся по всему помещению. Казалось, таблетки и терапии помогли, казалось, все кончено, болезнь отступила, она под контролем, а потом выяснилось, что клозапин с риспридоном не принимались уже месяц, что опеку над сыном не оформили, что муж женился на другой, что мать умерла, что ей показалось, будто ничего не исправить, что ей показалось, что по-другому нельзя, что это единственное, что может помочь. А Арсений не понял, не замечал, не хотел замечать, что глаза не светятся прежними искрами. А должен был. Должен был заметить, что шутки идут не от самого сердца, что улыбка картонная, а тонкие руки под столом трясутся в бессилии… Что она — другая.       Арсений проводит ладонью по темным волосам и кладет голову на согнутые руки, прикрывая глаза. В голове пусто. А старые поступки всплывают в голове и сжигают друг друга, как листки бумаги, тлея где-то на задворках подсознания. Двадцать пять, надо же. А он все такой же идиот, все также беспомощен и никчемен.       — Арсений Сергеевич, — железная дверь слегка приоткрывается, и в щель просовывается рыжая макушка Оксаны, администратора, принимающего новых «постояльцев» лечебницы, — Вам новый назначен клиент. Примите? У него срочное. Вот личное дело, — девушка протягивает вставшему из-за стола Арсению небольшую белую папку.       — Конечно, Оксана, зовите, — Арсений выдыхает и садится за стол.       Пробежавшись глазами по немногочисленным симптомам, Попов делает приглашающий жест рукой. Все ясно, как день. Зрительные галлюцинации, всего-то. Да раз плюнуть. Пациенты и сложнее были. Да это разминка просто. Ничего сложного. Арсений кивнул сам себе и сделал серьезное лицо.       — Здравствуй, — Арсений указал на стоящий перед темным столом единственный в кабинете стул с мягкой спинкой и только потом посмотрел на, судя по данным в папке, Антона Шастуна.       Высокий парнишка, испуганно прижимая к себе спортивный черно-зеленый рюкзак, подошел к предложенному стулу и настороженно посмотрел на Арсения.       — Меня зовут Арсений Сергеевич, я твой лечащий врач. Тебе удобно?       Антон, чуть подумав, кивнул и слегка расправил плечи.       «Хороший признак, » — подумал Арсений и продолжил изучать взглядом нового пациента.       — Представишься? — спрашивает Попов, перекладывая одну стопку бумаг в левую сторону для лучшего обзора ситуации.       — Зачем? — хрипло отвечает вопросом на вопрос парень и снова поднимает глаза на Арсения.       «Красивые, » — проносится в голове у психиатра, и он отворачивается, доставая из шкафа со стеклянными дверцами бутылку воды.       — Будешь? — Арсений пододвигает найденный на полке объект и ждет реакции.       — Я не болен.       «Отрицание. Всегда отрицание.»       — Я знаю, — спокойно отвечает Попов, — просто расскажи, что случилось.       — Зачем? Вы и так все знаете, — сглатывает юноша и опускает голову.       Арсений открывает бутылку и отпивает пару глотков.       — Видишь, это просто вода. Будешь? — Попов протягивает мальчишке бутылку, закусывая губу.       Как важно, чтобы он начал доверять. Антон поднимает глаза и принимает воду. Арсений облегченно выдыхает.       — Я не хочу. — просто отвечает Шастун и отпивает.       — Хорошо, справедливо, — тихо произносит Арсений, и начинает быстро перебирать возможные темы для разговора, — Любишь «Металлику»?       — Нет.       Антон отпивает еще немного и ставит бутылку на стол.       — А давай поговорим о гербарии? — вдруг произносит Арсений первое, что приходит в голову.       — А давайте, — резко соглашается Антон и добавляет, — Арсений Сергеевич.       — Знаешь, что это такое? — Арсений встает из-за стола и расстегивает черный портфель, стоящий около стенки. Антон с интересом поворачивает голову.       Немного покопавшись, Арсений победно вытаскивает пакетик с двумя пончиками.       — Любите пончики? — насмешливо спрашивает Шастун.       — А ты нет? — с улыбкой спрашивает Арсений, заранее зная ответ. — Если ты не хочешь, я с удовольствием съем оба.       — А они с кремом? — уточняет Антон и, получив утвердительный кивок, протягивает руку за угощением.       Он несколько секунд молча сидит, делая первый укус, а затем, распробовав, откусывает сразу половину.       — Гербарий — это сушеные растения. Мертвые и непонятные, — выговаривает парнишка, забивая рот оставшейся частью пончика.       — Угу… — протягивает Арсений и открывает еще одну бутылку воды.       Пару секунд комнату наполняет только равномерное пережевывание Арсения и чавканье словно торопящегося куда-то Антона.       — Я лягу сюда? — осторожно начинает Шастун, поджимая губы в каком-то брезгливо-отчаянном жесте.       Попов несколько мгновений неотрывно смотрит на пациента и затем медленно кивает.       — Арсений Сергеевич… — опасливо произносит парень, — вы будете… будете заходить ко мне по вечерам? Я… просто я боюсь сойти здесь с ума, — Антон обреченно опускает голову и поджимает колени, обхватывая их руками. — Пожалуйста.       У Арсения сердце сжимается от этих слов, произнесенных совсем тихо, с просящей несвойственной Шастуну интонацией. От этих перемен в поведении парня Попову не по себе. Он не понимает. А Антон сам не расскажет, Антон помочь сам себе не позволит. Чертов Шастун.       — Конечно, Антош, — на выдохе шепчет врач и встает из-за стола, порываясь… а что порываясь? Не обнимать же Антона в самом деле? Потому что это как минимум странно, а как максимум — просто неэтично. Да вы сами представьте: незнакомый мужик возьмет и обнимет вас.       Антон вдруг резко вскидывает голову, поднимая зеленые глаза на Попова и, дважды сморгнув, встает со стула.       — До встречи, Арсений Сергеевич, — прощается Шастун, прежде чем закрыть за собой дверь. Попов только и успевает кивнуть, перед тем как непредсказуемый вихрь в виде Антона Шастуна скрывается в коридоре.       — До встречи, Антон, — медленно выговаривает Арсений в тишину и смотрит в окно. Дождь закончился.       Сегодня начинается новый период в его жизни. Сегодня ему двадцать пять. Сегодня он сжигает свой старый гербарий и достает вазу. Отныне в его кабинете будут стоять только живые цветы.       Арсений точно знает, что он будет делать сегодня вечером.