Если осмелишься.

Голубой гиацинт — спокойствие.

      В предвечерней суете так много прелестей: теплый плед, любимый фильм, глубокая тишина, заполняющая голову, или легкая ненавязчивая музыка где-то, бормочущий что-то телевизор и вкусные запахи выпечки из кухни соседей; приглушенный рассеянный свет, сочащийся от нового торшера, купленного на распродаже, или может быть новые мягкие подушки, такой удобный диван с маленьким столиком перед ним…       Вечер Арсения был не таким. Далекий огонек правда горел где-то в лаборантской, но он скорее раздражал глаз, чем успокаивал. Знаете тот свет от ярких уличных фонарей, который слепит вас при малейшем поднятии головы вверх? Неприятный, но нужный источник света.       Потерев усталые глаза, Арсений смахнул несуществующие пылинки со стола и взглянул на наручные часы. Половина девятого, а на улице уже сгущается мрак. Так темно, что не хочется идти в эту пустоту, кажется, будто она поглотит тебя целиком стоит лишь посмотреть на нее.       Надев теплое черное пальто, Арсений вздохнул и поправил синий шарф. Нужно занести папку Шастуна на регистрационную стойку, и можно выдвигаться домой. Антон… Около шестнадцатой палаты Попов остановился и нерешительно постучал.       Не получив никакого ответа, Арсений слегка приоткрыл белую новую дверь с непонятными полуматовыми решетчатыми стеклами и заглянул. А внутри почти темно, только на столе стоит маленькая белая свечка с едва колеблющимся, дрожащим огоньком. Такая крохотная, но такая нужная сейчас, по-домашнему теплая и словно бы необходимая этому месту, как отголосок прежней жизни, как напоминание о том, кто мы есть и кем должны остаться, несмотря ни на что.       Арсений аккуратно переступил через порог, прикрывая за собой дверь, и обернулся. На высокой кровати, похожей больше на больничную каталку, сжавшись в комок, спал Антон. Длинные пальцы затерялись где-то между страниц в попытке сохранить нужное место в потрепанной и зачитанной до отваливающегося переплета книжке.       Попов улыбнулся и вынул несчастное издание из-под спящего тела. Положив книгу без автора и названия, до такой степени стерлись золотые когда-то буквы, переплетом вверх на тумбочку, не забывая сохранить зажатую между пальцев страницу, он перевел взгляд на обладателя старой вещицы.       Казалось, во всем Шастуне кто-то специально натянул весь этот комок нервов, завязывая на несколько узлов, не давая расслабиться, не давая отдохнуть, не давая энергической подзарядке устремиться внутрь. Светлые ресницы равномерно подрагивали, а лоб страдальчески выгибался в складку. И весь парень словно пытался отгородиться от чего-то, защититься от единственного непонятного никому существа, гнавшегося за ним в бесконечных снах.       «Это ведь не посттравматический синдром. Что же ты скрываешь?»       Мысли вертятся и вертятся с безумной скоростью, а мозг у Арсения начинает улавливать какие-то отдельные неясные картинки. Но этого мало, безумно мало для понятия. Для понятия того, как помочь Антону.       Он кажется совсем слабым, беззащитным и слишком-слишком, до безумия чужим здесь. Таким неясным непонятным пятнышком в этой серой полупустой больнице. Слишком ярким. Но потухающим.       Его губы двигаются. Медленно, что-то тщательно проговаривая во сне, что-то пытаясь сообщить себе и окружающим, вот только тщетно. Пальцы сжимают простыню, ища поддержку, опору, равновесие, но не находя в белом куске ткани ничего. И почему-то так не хочется, чтобы он был здесь. И почему-то так не хочется видеть его таким.       А этого испуга слишком много. Для Арсения слишком тяжело. И не хочется. Но он продолжает смотреть, пытаясь анализировать, пытаясь думать логично и последовательно. Пытаясь помочь. Вот так просто. Нужно ведь всего лишь подумать. Хорошенько подумать и все.       Вдруг Шастун вскидывается, дергается, резко садясь на кровати, и надсадно кричит, прикрываясь руками. Бесконечные браслеты звенят на руках, а его глаза распахиваются, невидяще всматриваясь куда-то.       — Не надо, — в полубреду шепчет Антон, теснясь к краю кровати, и вытаращивает глаза, безумно пялясь на врача, — не надо! — вскрикивает Шастун уже громче, вздрагивает и сжимается, начиная колотить воздух руками.       — Антон? Антон, слышишь меня? Шастун! Антон! — Арсений словно заведенный трясет парнишку за плечи. Потому что не знает как надо. Потому что не знает, что делать.       Голова Шастуна сломано откидывается назад. Из горла вырываются бессвязные хрипы. А Арсения просто трясет. Он не знает. Не знает как помочь.       — Антон… Антош… — Попов тихо беспрестанно шепчет и в бессилии опускается на пол, смотря с непонятным ужасом на своего пациента. Какой он бесполезный. Какой он ненужный, какой он врач?       Лицо Шастуна вдруг резко принимает осознанное выражение. Он садится на кровати и наклоняет голову вбок.       — Арсений Сергеевич? — тихо окликает сжавшегося на полу врача парень.       Тот медленно поднимает голову с колен и сильнее обхватывает себя руками.       — У тебя припадки? — сдавленно произносит Попов и поднимает глаза на пациента. — Я никогда не видел в живую… Знаешь, знаешь никогда…       Слова и мысли путаются, превращаясь в бессвязное бормотание. Они оба молчат. Потому что не знают, что сказать. Они молчат, потому что тишина намного приятнее непонимания.       Попов постепенно начинает брать себя в руки. В первую очередь он — профессионал. В первую очередь он — врач.       Арсений встает на ноги, глубоко выдыхает и поправляет сползший синий шарф.       — Пойдем, — лаконично произносит мужчина и направляется к выходу, слегка задержавшись около тумбочки. — Можно я ее возьму? — Попов кивком указывает на свечку.       Антон скидывает ноги с кровати и удивленно поднимает брови. И улыбается.       Арсений только пожимает плечами и улыбается в ответ, забирая маленький огонечек на ладонь. Антон зарывается ногами в белые тапочки и встает. Переступая порог, по коридору направо, вверх по темной неудобной лестнице со скользкими ступеньками, налево, двигаясь в полумраке, и в привычный уже кабинет на втором этаже. Ключ, два оборота вправо, и темная дверь отворяется.       — Проходи, — Попов сторонится, пропуская Шастуна вперед.       Антон, оглядываясь, продвигается внутрь, собираясь сесть на стул. Попов отрицательно качает головой.       — Садись на диван. Сейчас мы просто поговорим. Сейчас мы не на сеансе. Не на работе. Хорошо? — Шастун утвердительно кивает и садится на предложенное место, закидывая ноги на оставшуюся часть кожаного дивана. Те, естественно, не помещаются, и Антону приходится свесить их вниз.       — Ну ты и каланча… — протягивает, смеясь, Попов и ставит перенесшую такой длинный путь свечку на маленький стеклянный столик перед диваном.       Арсений подходит к шкафчику, пытаясь разглядеть в полумраке что-то, а затем с победным видом достает оранжевую продолговатую баночку.       — Обычное успокоительное, не бойся, — Арсений открывает одну из стоящих на столе полуторалитровых бутылок с водой, высыпает пару таблеток на ладонь и запивает. — К тому же, это для меня.       Антон снова поднимает брови, а Арсений снова пожимает плечами, мол, «что, не понимаешь, зачем?».       Попов закрывает бутылку, ставит ее обратно на стол и подходит к дивану, занимая оставшуюся часть и чуть сдвигая ноги Антона вверх.       — А она красивая. Откуда? — задумчиво спрашивает Арсений, вглядываясь в трясущийся огонек.       — С собой привез, — лениво откликается Шастун, наполовину погружаясь в сон.       Сейчас спокойно.       И они просто молчат. Потому что говорить не хочется. Это странно. Они — странные. И, наверное, это не так плохо.       И в наступившей тишине Антон тихонько произносит: «Извините»       А Арсений только отвечает: «Прости»       И оба понимают за что.       В воздухе приятно пахнет дымом, на улице неспешно завывает ветер, а они продолжают сидеть, пока голова Арсения безвольно не откидывается на спинку дивана, а комнату не заполняет сонное бормотание Антона.       И сейчас это не кабинет. Сейчас это место, наполненное спокойствием, сейчас это место, в котором двум людям безраздельно хорошо, как не было уже долгое время. И почему-то им не кажется это странным, но чем-то само собой разумеющимся, почему-то хочется вот просто так, рядом.       Не возвращаться в холодную, одинокую квартиру, зажигая яркую люстру в гостиной, и думать о холодной позавчерашней пицце. Не засыпать с мыслями об аварии, которая раз за разом будет сниться, перерастая в кошмары, не думать о том, что случится ночью, когда мозг совсем не может отражать нападки болезни.       И бывает неважно, с кем найти покой. Нужно просто его найти.