Сыграй Цисси для меня

Гермиона кружилась и падала… кружилась и падала… но это не было послеаппарационным головокружением или неизбежным результатом выпитого земляничного шампанского. Отчаянное одиночество день за днём; мучительная пытка ночь за ночью; адские неделя за неделей сдерживаемой потребности, ярости и разочарования, достигшие зенита и эффектно вспыхнувшие ярким пламенем, — вот чем это было. С той самой секунды, как Люциус метеором ворвался в её заурядную действительность и выбил с привычной жизненной орбиты, Гермиона всё дальше и дальше мчалась по безнадёжно неконтролируемой траектории в неизвестность. В конце концов наступил тот самый момент, когда предохранители безопасности не выдержали нагрузки и взорвались, двигатель вспыхнул синим пламенем, а сама Гермиона кружилась и падала… кружилась и падала… из последних сил цепляясь за пылающую причину своего огненного штопора. В этот момент существовали только ОН и ОНА, к дьяволу посылая всё остальное. Гермиона понятия не имела, находились они в спальне, бальном зале или вовсе каком-нибудь чулане; даже не понимала, на кровати она лежит, на полу или столе. Всё, что она была в состоянии чувствовать, — это его язык у себя во рту, его руки на коже и позарез необходимую мощь его набухшей плоти, что так властно и требовательно прижималась к ней, пытаясь проткнуть нелепые атласные бриджи малфоевского костюма. Её собственный скудный наряд тяжёлые ласковые ладони Люциуса смахнули, словно невесомую паутинку, и спустя считаные секунды Гермиона, уже полностью обнажённая, выгибалась ему навстречу, пока настойчивый рот, оставляя жаркую влажную дорожку, спускался по её шее к возвышенностям груди, чтобы после безжалостно и бесстыдно закружить языком вокруг ставшего невероятно чувствительным соска. А на втором сомкнулись пальцы его левой руки, поочерёдно то резко прищипывая, то мягко лаская… Правая же бесцеремонно проникла в её трусики, длинные пальцы Люциуса погрузились во влажный жар, и Гермиона слабо вскрикнула. Сквозь морок желания она разглядела, что его губы торжествующе изогнулись, и услышала, как он бормочет, скорей мрачно, чем насмешливо: — Значит, я никогда больше не прикоснусь к тебе? Так, маленькая ведьма? — толчок пальцами, круг языком и у неё вырывается стон. — И ты не переспишь со мной… — толчок, круг, стон, — …даже если я останусь последним мужчиной на земле?.. М-м-м? — щипок, выдох, всхлип, — разве не это ты заявляла, моя сладкая… — толчок, — маленькая… — круг, — грязнокровка? В том, как Люциус произнёс это слово, было что-то настолько до странности нежное, даже благоговейное, настолько противоположное тому тягучему оскорбительному презрению, с которым он обычно произносил его, что Гермиона не стала бы протестовать даже если бы могла… но так уж вышло, что она не могла, потому что как раз в этот момент Люциус скользил языком по её животу вниз, по пути окуная его в неглубокую впадинку пупка… а затем двинулся ещё ниже, рисуя на чувствительной коже восхитительно изысканную, влажную линию, пока не завладел Гермионой именно там, где хотел, и где она всецело нуждалась в нём. Находясь в каком-то трансе, Гермиона словно со стороны наблюдала за тем, как Люциус смял в кулаках боковые швы её кружевных трусиков и… о, боже!.. невероятно легко и небрежно разорвал эти кружева, отбросив их прочь. Потом властно раскрыл Гермиону, широко разведя её бёдра, и, не отрывая взгляда от обнажённых, влажно блестевших складок, низко и глубоко рыкнул. Его глаза расширились, а зрачки превратились в бездонные озёра непроглядной тьмы, окружённые серебристыми кольцами радужек. И без того затруднённое дыхание Гермионы перешло в частые поверхностные вдохи. Она нетерпеливо извивалась под Люциусом, не находя себе места, не представляя, чем заполнить этот бесконечный промежуток ожидания, смешанного со сладким предвкушением; почти сходила с ума, сминая непроизвольно сжимавшимися пальцами пряди его волос, проливавшиеся гладким шёлком на её обнажённую кожу не менее красиво, чем в тот самый, первый раз. На мгновение Люциус вскинул взгляд, устанавливая с ней зрительный контакт, и у Гермионы перехватило дыхание от кипящего в нём напряжения, обжигающего и чуть тревожного сочетания триумфа и собственничества, от которого вся она, с головы до кончиков пальцев, задрожала, хотя каждая секунда неумолимо приближала её к самому краю манящего экстаза. А потом он склонил голову. И в то же мгновение веки у Гермионы опустились, а рот распахнулся, беззвучно глотая такой необходимый сейчас воздух, потому что первого, восхитительного касания его языка, затрепетавшего по её плоти, оказалось достаточно, чтобы сорваться за грань: её тело выгнулось в мучительной судороге, кровь оглушительно загрохотала в ушах, и Гермиона закричала, содрогаясь от наслаждения столь мощного и насыщенного, что она ничего не могла поделать, кроме как позволить ему полностью овладеть собой. Казалось, само время остановилось, пока вселенная взрывалась внутри и вокруг Гермионы. Она лишь смутно ощущала, как пальцы Люциуса впиваются в бёдра, не позволяя её извивающемуся телу ускользнуть от невыносимого, всепоглощающего удовольствия, которое он безжалостно причинял ей порочно-виртуозным кружением языка. Это была своего рода мучительная пытка, которая наказывала её в той же степени, что и вознаграждала, подавляла её ровно настолько же, сколь и удовлетворяла. Каждый красноречивый штрих, вычерченный языком Люциуса на её лоне, утверждал молчаливое, но непреклонное заявление: «ТАК ИЛИ ЭТАК, В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ ВЫИГРЫВАЮ Я», и Гермиона уже не могла ни отрицать, ни опровергнуть этого, как не могла и физически прекратить. — Слишком сильно… — прошептала она, задыхаясь, беспомощно содрогаясь и трепеща под ним снова, снова и снова. — Пожалуйста… о, боже… Люциус… это слишком… слишком сильно… Гермиона боялась одного: если он не остановится, она попросту умрёт. Буквально. Просто скончается на месте. Движимая отчаянием, она из последних сил вцепилась непослушными, скрюченными судорогой пальцами в его щёки. Спустя всего какую-то секунду Люциус уже нависал над ней, грубо прижимая запястья Гермионы к поверхности над её головой, а его глаза мерцали яростным желанием. — Маленькая дикарка, — прорычал он, — ты решила, что у тебя есть выбор? Что он когда-либо у тебя был? И стремительно наклонился, прижавшись к её рту в сокрушительном поцелуе. Его язык действовал настолько же жёстко и настойчиво, насколько мгновениями ранее ласкал мягко и вкрадчиво. Ощутив на его губах скользкую влагу, Гермиона поняла, что пробует собственное возбуждение на вкус, отчего, не сдержавшись, застонала. Перехватив её запястья одной рукой, второй Люциус потянулся вниз, быстро освобождаясь от сковавшего его дорогого атласного наряда. Лишь на мгновение он переместил собственный вес, чтобы подцепить одну из её коленок сильным предплечьем. — У тебя никогда не было выбора, — мрачно заявил он, приставив тяжёлый, твердокаменный член к её горячим, истекавшим влагой складкам. — Ты всегда становилась моей, стоило мне только захотеть этого, — и одним стремительным, безжалостным выпадом вошёл в неё. Рот Гермионы раскрылся в беззвучном крике: наконец-то она ощущала именно то невероятно острое чувство наполненности и растянутости, о котором так долго (слишком долго!) мечтала. Её пылающее влагалище жадно сомкнулось вокруг невероятно крупного и весомого, почти насильственно вторгшегося в неё члена, пока сама она наслаждалась сладкой болью от невыносимой внутренней тесноты и того, что место мучительного зуда внутри наконец почесали в той самой, чувствительной точке, а пагубная, почти наркотическая зависимость в конце концов насыщена до уровня передозировки. — Вот… вот он где, твой выбор, — насмешливо тянул Люциус, медленно, почти целиком выходя, а затем вонзаясь очередным мощным, сокрушительным толчком. — Презираешь меня, не так ли? — толчок. — Отвергаешь меня, да? — ещё один. — И всё же… мы снова… — толчок — …вместе. Он начал набирать скорость, трахая Гермиону в размеренном безжалостном темпе, и всё, что ей оставалось, — это смириться с происходящим, согласиться с Люциусом, принять его ещё глубже, приподнимая бёдра, обвить ногами его талию, столкнуться с ним на полпути, встречая всё более жёсткие и потрясающие толчки. «Да… да… мы… снова… вместе… — тело и разум Гермионы, так часто противоречившие друг другу ранее, в этот момент действовали сообща, соглашаясь с его словами и провозглашая абсолютную капитуляцию. — Наконец-то... да-а-а... н-н-г... я наполнена до отказа… о, боже… да!..» Возможно, желая отсрочить неизбежный финал, к которому они оба мчались с головокружительной скоростью, Люциус замедлил темп и теперь толкался в неё нарочито неторопливыми, плавными движениями глубоко и с оттяжкой. — Скажи мне, — касаясь губ Гермионы своими, требовательно пророкотал он дрожащим от напряжения голосом, но всё же издевательски медленно погружаясь в неё. — Ну же, признайся, что тебе это нравится. — Да-а… да… я люблю… — И что же любит наша правильная мисс Грейнджер? — Гермиона ахнула, когда он с педантичной, можно сказать, галантной аккуратностью, безжалостно ущипнул её за возбуждённо торчащий сосок. — Расскажи мне! — Я люблю… как ты трахаешь меня… — прошептала она ему в губы. —…та-а-ак сильно… потрясающе… м-м-м! Уголки его рта приподнялись, и он в очередной раз жёстко врезался в неё. — И ты обожаешь мой член, так ведь? — Да-а-а… а-а-х... о, боги, да! — И кто я? — продолжал допрашивать он, медленно выходя из неё. — Л-Люциус М-Малфой, — запинаясь на каждом слове, пробормотала Гермиона, не в силах больше выносить это нарочито тягучее трение. — Верно, — он беспощадно вонзился в неё. — Но кто я такой? — и снова мучительно медленно покинул. Подсознательно Гермиона понимала, какого ответа он добивается, и без колебаний удовлетворила его желание. — Чистокровный… Чистокровный Пожиратель Смерти… — Да! Повтори это! — настойчиво прошипел Люциус ей на ухо и снова стал наращивать скорость и ритм движений. — Вслух подтверди, что любишь мой чистокровный член. Расскажи, как сильно нуждаешься в нём. — Я люблю его! — Гермиона уже почти рыдала в ожидании наслаждения. — Он мне нужен! — Так возьми же его, ведьма! — Малфой ворвался в неё яростным толчком, сильные предплечья, упёршиеся над головой Гермионы, напряглись, ладони до синяков стиснули её запястья. — Возьми его и никогда… никогда не забывай: ты моя! Слышишь? Моя. А уж я точно никогда не позволю тебе забыть об этом. Его обещание, как бы оно не противоречило заключённому ранее соглашению из тех самых пяти слов, уже не могло ни напугать, ни унизить Гермиону, каковы бы ни были намерения Люциуса, когда он шипел их ей на ухо. В тот момент оно просто отражало действительность: она принадлежала ему — факт, который относился только к этому конкретному, оторванному от реалий отрезку времени, не имевшему абсолютно никакого отношения ни к прошлому Гермионы, ни к её будущему и ничего не значившему за пределами «здесь» и «сейчас», но который, тем не менее, не уменьшал истинности произнесённых Малфоем слов. Напротив, она беспомощно и безнадёжно восторгалась ими и тем мощным собственническим чувством, с которым Люциус претендовал на неё, а потому лишь беспомощно извивалась, выгибаясь ему навстречу, пока он буквально вдалбливал в неё доказательства собственным членом. А потом она снова балансировала на грани какого-то отчаянно важного переломного момента… Только на этот раз пронзаемая всполохами тьма, казалось, обволакивала, окружала её; Гермиона очутилась в ловушке между дьяволом и бездонной морской пучиной… а дьявол, крепко прижимая к себе в страстном танце, потянул её обратно в тёмные глубины экстаза… Она ещё успела заметить, как Люциус напрягся и содрогнулся, услышала его завершающий стон, почувствовала внутри себя всплески его кульминации, сплавлявшие их воедино, и, содрогаясь, закричала от охватившего головокружительного удовольствия. Оно нахлынуло приливной волной и вознесло Гермиону до невероятных высот, а затем обрушило в поглотившую её без остатка мерцающую бездонную тьму…

***

Веки Гермионы, затрепетав, приоткрылись, и первая (мучительно позорная) мысль, которая проникла в её сознание, была: «…Я, что… я... отключилась?.. — от отчаяния она застонала. — Вот только этого для ровного счёта и не хватало, чтобы подстегнуть и без того чрезмерно раздутое самомнение Люциуса и вознести его на недосягаемую высоту. Чё-ё-ёрт». Приподнявшись на локтях, потрясённая Гермиона осознала, что мужчины, ответственного за её потерю сознания (насколько долгую, она понятия не имела) рядом уже не было. Несколько раз моргнув, она впервые за то время, что пребывала здесь, огляделась вокруг. Видимо, они аппарировали прямиком в спальню. Комната оказалась больше, чем спальня в лондонском таунхаусе (та, куда он её затащил с помощью портключа), намного больше и гораздо роскошей обставлена. Гермиона лежала на кровати таких исполинских габаритов, что у неё появилось странное ощущение, будто сама она уменьшилась до размера домового эльфа. Рядом с кроватью располагался небольшой приставной столик, на котором стоял стакан с неопознанной янтарной жидкостью, по всей видимости предназначавшейся для неё. Усевшись, Гермиона сразу же потянулась к нему, с раздражением отметив, как сильно трясутся руки. В стакане оказался невероятно крепкий, скорей всего односолодовый огневиски, но, выпив, она почти в ту же секунду почувствовала его живительный эффект. Даже сейчас, выкарабкавшись из забытья, её тело буквально мурлыкало от чудесного ощущения удовлетворённости и одновременно терзалось приступами томительно страстного, ненасытного желания. «Вот что значит стать наркоманкой, — подумала Гермиона. — Ведь на самом деле болезненное пристрастие никогда так и не прекращается…» Свесив ноги с кровати, она скользнула вниз. На полу валялись клочки её наряда, и Гермиона покраснела, заметив поблизости разорванные трусики, живо напомнившие то мучительное наслаждение, которое последовало сразу за их уничтожением. «Кстати, куда подевался этот невыносимо самодовольный негодяй?» Словно в ответ на свой вопрос Гермиона постепенно начала осознавать, что из-за закрытой двери, ведущей в соседнюю комнату, уже какое-то время доносится мерный шум… льющейся воды? А затем заметила, как оттуда же просачиваются полупрозрачные клубы пара. «Мерлин милосердный, — её внезапно осенило: — Он принимает душ». От того, что воображение мгновенно нарисовало потрясающий образ обнажённого и влажно блестевшего Люциуса, во рту у Гермионы внезапно и отчаянно пересохло, а вот некоторые другие части тела весьма увлажнились. Торопливо обмотавшись простынёй, она крадучись подобралась к той самой двери и, словно одурманенная, едва соображая, что творит, тихо опустилась на колени, чтобы заглянуть в замочную скважину. У неё перехватило дыхание. Вычурно украшенная ванная комната была отделана преимущественно чёрным мрамором, на фоне которого бледное тело Люциуса буквально светилось во всём своём влажном, чувственном великолепии. Он стоял спиной к Гермионе, и её первому ненасытному взгляду представилось восхитительное зрелище: длинные сильные голени, накачанные мускулистые бёдра, крепкие ягодицы, достойные быть увековеченными в статуе какого-нибудь древнегреческого героя, конической формы рельефная спина, от стройной талии расширяющаяся к мощным широким плечам, к которым его светлые волосы льнули влажными шёлковыми струйками… Гермиона с трудом подавила судорожный вздох, едва не сорвавшийся с губ. «О-о-о… господи… этот мерзавец действительно донельзя великолепен…» В это мгновение Люциус встал вполоборота, и на этот раз она не смогла сдержаться, громко и отчётливо охнув, потому что скрытая доселе, но даже в полуэрегированном состоянии величественно возвышающаяся та самая часть его тела появилась в поле её зрения. Гермиона тут же зажала рот рукой, однако была почти уверена в том, что Малфой услышал её, потому что весь он как-то сразу подобрался, чуть склонив голову набок. Но сейчас она не смогла бы отвести взгляд, даже если бы ей под Империусом приказали это сделать, потому что (казалось, всё происходило в замедленной съёмке) Люциус немного наклонился вперёд, одной рукой упёршись в выложенную плиткой стену, в то время как второй потянулся вниз и обхватил ладонью грозную, внушительных размеров плоть… А когда вода каскадом обрушилась на него, омывая гладкую, словно отполированную поверхность его тела, очерчивая изменчивыми струями контур каждой мышцы, он начал нарочито медленно ласкать себя, лениво и мерно двигая сильным запястьем. Где-то на краю сознания Гермиона слабо удивилась тому, что ещё не вспыхнула от перенапряжения, словно возрождающийся феникс. Но, Милостивый Годрик, как же она хотела… ещё раз попробовать его! Чтобы добавить эти сведения к своему запасу знаний под заголовком «Каков Люциус на вкус», в который в настоящий момент входили «а-ля натюрель» и «в шоколадной глазури», но куда ещё не добавили «слегка разогретый горячей водой и паром». Губы Люциуса изогнулись в бесстыдной ухмылке. — С тем же успехом вы можете преклонить колени и здесь, дорогая, — протянул он греховно манящим голосом, не отрывая взгляда от стены перед собой. Раздался громкий щелчок, и замок на двери открылся сам собой. Гермиона вскочила на ноги и оказалась внутри быстрей, чем ниффлер в сокровищнице. Люциус невозмутимо продолжал ласкать себя, никак не отреагировав на столь невежливое и резкое вторжение, как, впрочем, и на поспешно отброшенную ею прочь простыню. Его рука размеренно двигалась вверх-вниз в завораживающе неспешном темпе «анданте», который, казалось, очень точно совпадал с ритмичной пульсацией внутри Гермионы. Опустившись перед ним на колени, она с трудом сдержала непонятно откуда взявшееся желание истерично захихикать. Было что-то сумасбродно непристойное, до абсурда возбуждающее в картине того, как она, Гермиона Грейнджер, орально ублажает этого мокрого, сияющего влажным блеском великолепного мерзавца под парящими струями горячей воды, что ей самой с трудом верилось, что она на самом деле собирается сделать это… однако странное хихиканье как нельзя более эффективно предотвратил сам Люциус, до отказа заполнив собой её рот. Его одобрительное шипение прокатилось по телу Гермионы дрожью наслаждения. И она принялась вбирать его, дюйм за дюймом раскрываясь, пока губы не коснулись пальцев, всё ещё сомкнутых вокруг его толстого ствола. А когда поток воды ударил в её запрокинутое лицо, была вынуждена закрыть глаза, что лишь усилило восхитительный вкус Люциуса. Она медленно подалась назад, щекоча член языком, и вновь скользнула сомкнутыми губами вперёд, собирая капельки воды, которые восхитительно смешивались с пьянящим солоноватым вкусом, заставляя Гермиону похотливо стонать, так и не выпуская его изо рта. Длинные пальцы Люциуса вплелись в уже промокшие волосы, и он вновь насадил её жаждущий рот на член, наполняя собой, словно долгожданным угощением. Одна рука Гермионы для устойчивости вцепилась в мощное мускулистое бедро, вторая опустилась между её ног. Увлажняя и тут же облизывая его гордо торчащий ствол, она, словно одержимая, ласкала себя в эгоцентричном, потворствующем собственным желаниям ритме, восхищаясь тем, какой чудесный, восхитительный вкус у Люциуса, и как этому мужчине удаётся снова и снова делать её такой влажной… такой готовой… — Да-а-а-а… — с присвистом втянув воздух, прошипел он, когда Гермиона, несмотря на упиравшуюся в заднюю часть горла плоть, в виде эксперимента умудрилась провести языком по её основанию. Испытывая удовольствие от срывавшихся с губ Малфоя благодарных звуков, она держалась до последнего, пока не пришлось вынужденно отступить, чтобы судорожно и шумно втянуть воздух, но языком тем не менее продолжала ласкать его набухшую головку. Справившись с дыханием, Гермиона нетерпеливо начала повторять этот процесс, с каждым разом удерживая его в себе чуть дольше, чувствуя, как он подбирается всё ближе и ближе… Но, занимаясь Люциусом, она не забывала и о себе, продолжая усердно ласкать конвульсивно сжимавшееся, истекающее влагой лоно, пальцами приводя себя в состояние готовности и одновременно ртом приближая к той же точке и Малфоя. Гермиона наслаждалась сознанием того, что этот обычно привередливый, требовательный мужчина сейчас так быстро теряет контроль над собой. Ущемлённая самооценка требовала, чтобы именно она стала своеобразным катализатором. И когда его стоны удовольствия стали звучать громче и отчётливей, Гермиона начала лихорадочно ласкать себя, почти обезумев от желания кончить в то же мгновение, как ощутит вкус его сущности у себя на языке… Внезапно Люциус прижал голову Гермионы к стене и вонзился в горло несколькими длинными глубокими толчками. Затем, выйдя полностью, положил ладонь на её затылок и собрал волосы в кулак, а другим с силой провёл по члену один раз… второй… третий… и с громким низким стоном излился в её открытый и ожидающий рот. В тот момент, когда Гермиона почувствовала вкус сливочной, мускусной эссенции, растекающейся по языку и задней части горла, влагалище её неистово сжалось вокруг пальцев, а тело начало дрожать, предвещая скорый и яркий конец. — Глотай, — хрипло потребовал Люциус, и она тут же сделала, как было велено: сомкнула губы и, сглотнув, позволила перламутровой жидкости стечь по горлу вниз. Впервые в жизни Гермиона наблюдала подобное окончание этого интимного акта и оказалась не готова к тому, насколько невероятно сексуальной и до странности… могущественной чувствовала себя сейчас. Люциус стоял, прислонившись спиной к противоположной стене, хватал ртом воздух и дрожал всем телом. Он выглядел совершенно обессиленным, и это заставило Гермиону почувствовать себя немного лучше после собственного недавнего провала в беспамятство. Спустя минуту или около того, когда они пришли в себя и выровняли дыхание, Люциус неожиданно галантным жестом протянул руку, вынудив Гермиону встать, и притянул её к своему абсолютно прекрасному, обнажённому телу. Правда тут же свёл на нет эту галантность тем, что, наклонившись, пробормотал ей на ухо: — Мой вкус ты теперь тоже никогда не забудешь. Честно сказать, в тайне Гермиона очень надеялась, что так и будет.

***

Закутанная в самый нежный и невесомый халатик из всех виденных ранее магических разновидностей этой одежды (и ощущавшая некоторую вину, потому что подозревала, что он был соткан из пуха находящегося под угрозой исчезновения дириколя), Гермиона сидела рядом с Люциусом на вместительном роскошном диване, стоявшем почти вплотную к огромному мраморному камину, в котором под тихое потрескивание приглушённо мерцал огонь. Она сидела, прислонившись спиной к плюшевому подлокотнику, а её обнаженные ноги лежали на коленях у Люциуса, потягивавшего из очередного бокала какой-то крепкий спиртной напиток, который он налил им обоим. Гермиона чувствовала себя вялой и сонной, убаюканной теплом огня и небрежной лаской большой ладони, неспешно прохаживавшейся по гладкой коже внутренней части её бедра. Довольно быстро прикончив свой напиток, она отбросила прочь бокал из гранёного хрусталя, откинула голову на подлокотник и прикрыла глаза. Но вместо того, чтобы поддаться изнеможению, которое (как Гермиона не без основания полагала) неминуемо настигнет её после столь продолжительного вечера вне дома и последующего за этим невероятно активного секса, она вдруг обнаружила, что необъяснимым образом словно ожила, обрела «второе дыхание», а её тело уже чутко откликается на мягкие поглаживающие прикосновения Люциуса. Довольно скоро Гермиона уже ёрзала, пытаясь подобраться к нему поближе и получить от его чертовски умелых пальцев немножко больше острых ощущений. Малфой, казалось, вовсе не торопился допивать собственный напиток, и в то же время вроде бы был не прочь побаловать Гермиону, потакая ей. Его правая, изящно отведённая в сторону рука по-прежнему не выпускала бокал, левая же постепенно поднималась всё выше, скользила, дразня, пока не скрылась под невесомым халатиком, а ладонь наконец-то не прикоснулась к испытывавшему отчаянное, мучительное, невыносимое покалывание лону. Сделав ещё один неспешный, тягучий глоток, Люциус начал слегка поддразнивать его самыми кончиками пальцев, подушечкой большого поглаживая вверх-вниз по увлажнённым складкам столь приятным образом, что Гермиона уже мурлыкала бы, если бы умела. Из-под полуприкрытых век она расслабленно любовалась его красивым профилем, когда вдруг испытала какое-то смутное удивление: этот упрямый, невыразимо эгоистичный мужчина, её заклятый враг, олицетворявший собой всё, что она невыразимо презирала… он так тонко, почти на интуитивном уровне чувствовал все её потребности и желания и с такой неугасимой готовностью исполнял их! «Жаль только, что существует и другая, не столь приятная часть его личности». — М-м-м… — не смогла она сдержать тихого благодарного выдоха, когда Люциус позволил ей выгнуться под его ласкающими пальцами, и заметила, как уголок его рта чуть приподнялся, как если бы он был доволен её отзывчивостью на это коварное, почти невесомое прикосновение. Проглотив остаток Огневиски, Люциус поставил бокал на приставной столик. Затем, не прекращая сладостной раздачи наслаждения, так вовремя притянул её к себе на колени, свободной рукой ослабив узел халатика. Распахнув его, чтобы полностью открыть тело Гермионы собственному взгляду, он впитывал её наготу, спускаясь по сливочного оттенка шее, задержался на более нежной и бледной плоти груди, но окончательно замер на её откровенно, бесстыдно раскрытых нижних губах, так охотно принимавших игривое баловство его пальцев и особенно поглаживания большого. Потянувшись свободной рукой, он накрыл большой ладонью обе её груди, а затем (Гермиона тут же напряглась в ожидании боли) поочерёдно ущипнул их чувствительные вершинки. — А-а-ах! — тихонько выдохнула она и, расслабившись, позволила ноге соскользнуть ниже, коснуться пола, раскрываясь ещё сильней. В ответ на это Люциус зарычал, и, будь она проклята, если не ощутила под собой и его толстым халатом многообещающе твердеющую плоть. Пока же его пальцы делали с Гермионой что-то настолько чудесное, что она была вполне довольна оставаться именно в том положении, в каком находилась в данную минуту, и позволять Люциусу демонстрировать ловкость рук и компетентность, не прилагая со своей стороны никаких усилий. — Н-н-г-а-а-а! — снова вырвался вздох у Гермионы, и её бёдра задрожали от слабо сжимавшейся внутри спирали надвигающегося экстаза. Безошибочно почувствовав, в чём она сейчас нуждается, Люциус начал вонзать два самых длинных пальца в её непристойно хлюпающее от влаги отверстие, ритмично погружаясь и отступая, в то время как Гермиона на разные лады скулила и всхлипывала, пока, наконец, не вскинула бёдра и не выкрикнула его имя, дрожа от сладкого, расслабляющего усталые мышцы освобождения, столь же восхитительного, сколь и совершенно непохожего на отчаянную, сводящую с ума кульминацию, вколоченную в неё на кровати Малфоя, или исступлённое крещендо, которое она вызвала собственными силами в ду́ше, дегустируя вкус его оргазма. Несколько мгновений спустя, задыхающаяся от восторга и переутомления, и отчасти склоняющаяся к тому, чтобы, словно кошка, свернуться калачиком и удовлетворённо вздремнуть, Гермиона несказанно удивилась, обнаружив, что её безвольное тело подхватывают, поднимают и разворачивают так, что она оказалась в позе наездницы на крепких бёдрах Люциуса. — Сейчас не время дремать, так ведь, ленивая маленькая грязнокровка? — протянул неутомимый нахал, развязывая пояс и движением плеч стряхивая с себя халат. — Ты же не думаешь, что я привел тебя сюда сегодня лишь для того, чтобы караулить твой сон? Увиденное потрясло Гермиону: эрекция его была столь же великолепна и несгибаема, как и в начале этой потрясающей ночи. И вдруг до неё дошло! — Что ещё было в том виски? — требовательно спросила она. Ответная ухмылка Люциуса была настолько хулиганской, такой неотразимо мальчишеской, что у неё перехватило дыхание. — Смесь «Пробуждающего зелья» и «Возбуждающего Эликсира», — ответил он и, обхватив ладонями её ягодицы, не теряя времени упёрся тугой эрекцией в её скользкий от влаги вход, а затем весьма хвастливо добавил: — Моего собственного приготовления, конечно же, — и, стиснув зубы, толкнулся, вырвав у неё громкий вскрик, а пока дожидался, когда она с удобством устроится на нём сверху, наклонился, чтобы пробормотать ей на ухо: — Я сказал, что ты будешь моей всю ночь, и уверяю тебя, имел это в виду в буквальном смысле. Гермиона выгнулась назад, в который раз наслаждаясь тем, как его сокрушительная мощь распирает её изнутри. — Я должна была догадаться, — выдохнула она, правда, выглядела при этом вряд ли разочарованной. — Чувствовала же… ах!.. привкус… чёрт!.. аконита… — Поздравляю! Полагаю, нам обоим известно, какая ты неизлечимая… мелкая… заучка, — ответил Люциус насмешливо вздёрнув бровь. Левой рукой крепко обхватив поясницу, потянул Гермиону вниз, пока не насадил на себя до самого конца, но она тут же подскочила, когда получила звонкий шлепок по ягодице. — Ну, ты собираешься сегодня пошевеливаться, дорогуша, или мне всё-таки придётся трансфигурировать трость в стёк?

***

Это была самая длинная, самая изнурительная и самая волнующая ночь в жизни Гермионы Грейнджер. Когда она закончилась, Гермиона могла засвидетельствовать, что на её теле не сталось ни одного дюйма, из находящихся в свободном доступе внутри или снаружи, который бы не облизали и не поцеловали, не погладили и не прикусили, не стиснули рукой и не ущипнули пальцами, который не наполнили бы до отказа или не натёрли бы до ссадин. Люциус завладел Гермионой полностью, не оставив выбора или иного желания, кроме как одобрить его притязания, признать собственное поражение и безусловно наслаждаться этой мучительно приятной уступкой. Когда он наконец позволил Гермионе погрузиться в необъятную пучину своей гигантской кровати, она, блаженно сплетаясь в объятьях с вечно побеждающим её противником, сразу же провалилась в непроницаемую, бездонную яму сна, который до этого ускользал от неё в течение огромного, бесчисленного количества ночей.

***

— Вы готовы, мисс Грейнджер? — во вкрадчивом мурлыканье Люциуса слышалось явное сожаление. Гермиона вздрогнула, когда прохладный утренний ветерок протащил горстку листьев вдоль пустой, вымощенной серым булыжником улицы, на которой она стояла сейчас вместе с Малфоем. От тепла его тела становилось так приятно, что ей приходилось почти физически давить в себе желание отказаться от заключённого пари. Гермиона хоть и была сейчас совершенно обессилена, пресыщена, покрыта синяками и ссадинами, но до сих пор чувствовала непреодолимое притяжение Люциуса, тот невероятный магнетизм, который (она понимала это) у неё не было шансов преодолеть, не совершив именно этого последнего, решающего, ставящего между ними точку шага. — Я готова, — прошептала она, уступая ему собственную палочку онемевшими подрагивающими пальцами, — сделай это быстро, — зажмурилась, затаила дыхание и замерла в ожидании. Но вместо заклинания в ухо Гермионе полились его наполненные вкрадчивой угрозой слова: — Это был не последний раз, — мрачно пробормотал Люциус. — Ты всё равно вернешься ко мне в конце концов, моя маленькая грязнокровка, обещаю. — Нет, — возразила Гермиона, открывая глаза и решительно глядя на него. — Больше никогда. — «Никогда?» Ах, ты уже использовала это слово раньше. Содержание твоего «никогда» наивно лишено обычно присущего этому слову постоянства. — Но на этот раз я сказала именно то, что имела в виду. Люциус наклонился ещё ниже, навис над ней, прошипев: — Все ещё воображаешь, что у тебя есть выбор, малышка? Гермиона от неожиданности пискнула, когда он внезапно притянул её к себе в сокрушительном поцелуе, скользнул языком между губ с такой пылкостью, от которой её сердце неистово заколотилось, а колени подогнулись, и не отпускал до тех пор, пока она от нехватки воздуха не почувствовала головокружение и, обмякнув, вяло прислонилась к его широкой груди. После чего между тяжёлыми прерывистыми вздохами Люциус прорычал: — Будь уверена, я с удовольствием разберу по кирпичику твоё заблуждение. Так же как сделал это прошлой ночью. Его слова, пропитанные собственническим ядом обольщения только помогли Гермионе побороть сомнения и окончательно укрепить решимость. «Мне придётся раз и навсегда избавиться от этой опасной зависимости!» — Ты высокомерный мерзавец, Люциус Малфой… — демонстрируя холодное равнодушие, ответила Гермиона, потянулась к нему и легко коснулась губами щеки, в последний раз (как она с сожалением предполагала) вдыхая пьянящий аромат его лосьона после бритья, — …и действительно потрясающий любовник. А теперь поспеши и произнеси уже это чёртово заклинание, пока я не отобрала мою палочку и не приложила твои «фамильные драгоценности» Уменьшающим заклятьем. Уголки губ Люциуса дрогнули в улыбке. Гермиона заметила в его серебряных глазах вполне ожидаемый проблеск наслаждения вызовом. — Ага… А ты, конечно же, не хотела бы, чтобы это произошло, не так ли, дорогая? — поинтересовался он в ответ, с тонкой проницательностью. Гермиона могла бы закатить глаза, но вместо этого снова закрыла их. «Лучше не рисковать, откладывая всё на какое-то жалкое мгновение».  — Сделай это…— прошептала она. — Сейчас... Одно единственное, произнесённое хриплым голосом слово повисло на мгновение в воздухе, прежде чем Гермиону поглотила тьма: — Обливиэйт…