Счастье из коробки

Медиаполис. Средний мир. Поздняя осень. Серое небо, холодное, тяжелое, беременное первым снегом, уже облетевшие деревья, похожие на причудливые рыбьи скелеты, влажный воздух, такой же холодный, как и небо над моей головой. Мелкий противный дождик нудно сыплется сверху, заставляя идти быстрее, потому что зонт я, конечно же, забыл дома. Моя случайная подружка, которую я подцепил вчерашней ночью в клубе, то ли Мери, то ли Сью, никак не хочет понять, что ночь закончилась, и я больше не расположен ее видеть, и по-прежнему шлепает по лужам рядом со мной, каждые пять минут пытаясь взять меня под руку. Не люблю грубить девушкам, но эта, похоже, не оставляет мне выбора. Нет, я не имею ничего против нее лично, обычная провинциальная девчонка, приехавшая в большой город в надежде на лучшую жизнь, довольно симпатичная, цепкая и напористая, немного наивная, немного глуповатая, ничего особенного. Я понимаю, почему она так напрягается – я вполне подходящая, на ее взгляд, добыча. Высокий, стройный, привлекательный парень, смуглый и темноглазый, я был бы похож на испанского гранда, если бы не светлые, немного рыжеватые волосы. Она вполне оценила мои фирменные шмотки, дорогие аксессуары и уверенные манеры, а также мою платежеспособность и шикарную машину, сразу же предложив мне провести вечер вместе с ней. Я не стал отказываться, вчера мне было все равно – с кем. Но вчера кончилось, а сегодня она в мои планы не входит. Сегодня я хочу просто пройтись под этим серым осенним небом и холодным дождем один, хочу замерзнуть до полного бесчувствия, замерзнуть так сильно, чтобы погрузить в анабиоз не только тело, но и душу… Мне казалось - он был для меня всем: воздухом, водой, пищей, моей любовью и всей моей жизнью. Он не был первым, но стал единственным. Он был высоким, даже выше меня, его тело, гибкое и сильное, сводило меня с ума, его руки дарили мне тепло и спасали от одиночества. Почему я говорю – был?... Он и сейчас такой же – высокий, гибкий, нежный, теплый и умопомрачительно желанный, только уже не для меня. Это так банально, что горький смех невольно слетает с моих губ, заставляя девушку вздрогнуть и недоуменно покоситься на меня. Да, милочка, ты правильно подумала, я немного не в себе. Так что тебе налево, мне направо, пока, не поминай лихом. Она хлопает на меня густо накрашенными ресницами, смешно открыв рот. Смеюсь уже в голос, она думает, что над ней, злится, краснеет и начинает выкрикивать в мой адрес какие-то нелепые обвинения, явно стараясь задеть побольнее. Дурочка, ты уже никак не сможешь сделать мне больно, даже не трать время. Я обрываю смех, просто разворачиваюсь и ухожу, оставляя ее одну на этой промозглой осенней улице. Через минуту я уже забываю о ней и вновь погружаюсь в свои воспоминания. Мы познакомились летом - в нашей шумной молодежной тусовке просто появился новый парень, и я сразу же обратил на него внимание. Ясные ореховые глаза, каштановые волосы, чистая кожа цвета топленого молока – он весь был какой-то теплый, уютный, до невозможности милый. Не огонь, нет, скорее мягкий свет вечернего солнца, не обжигающий, а согревающий и приятный. До сих пор не пойму, чем он так зацепил меня, но уже через день мы были лучшими друзьями. И пусть некоторые из нашей компании говорили мне, что он пресный, невзрачный и унылый, для меня он стал самым ярким и интересным человеком из всех, с которыми я был когда-либо знаком. Мне было хорошо рядом с ним, легко и весело, и я пропустил момент, когда еще можно было остановиться. Когда я понял, что влюбился, то уже слишком глубоко пустил его в свою душу. То, что я не делаю различий между парнями и девушками ни для кого из моих друзей секретом не было, не стало это откровением и для него. В ответ на мое смущенное признание он только улыбнулся и обнял меня, сильно прижав к себе. С этого дня мы уже не расставались. Мы смеялись и расстраивались вместе, мы жили друг другом, мы были счастливы, и я считал, что это навсегда, ведь такая любовь просто не может пройти. Она и не прошла... У меня. А у него уже через полгода появился новый парень… Наверное, если бы он прямо сказал мне об этом, просто вовремя поговорил со мной, все было бы по-другому. Боль, конечно, никуда бы не делась, возможно, мы бы поссорились, накричали друг на друга или даже подрались, но это было бы честно. И, возможно, тогда у меня в душе не было бы этого мерзкого ощущения предательства. Но все эти «бы» и «было бы» - только в моем воображении. Ничего не было. Ни разговора, ни объяснений, просто однажды я увидел его в незнакомой мне машине, самозабвенно целующимся с каким-то мужчиной. Я ничего не сказал ему, просто осторожно навел справки и обнаружил, что он особо и не скрывал эти отношения. О его новом увлечении знали практически все, все, кроме меня, слепого и глухого к словам окружающих из-за своей великой любви. Смешно, правда? Да, это смешно. Особенно, когда смотришь со стороны. А когда ты оказываешься главным действующим лицом этой банальной, до зевоты, истории, это больно. Я был ошарашен, мне казалось – из-под ног уходит земля, и в сердце что-то рвалось и кровило. В первый момент захотелось умереть, а потом, осознав, насколько жестоко обманут, я разозлился. Я впал в бешеную, почти не контролируемую, ярость и избил его. Он ушел. Ушел, вытерев кровь с разбитых губ и молча собрав вещи, ушел, сказав лишь одно: «Мы поторопились»… И вот, уже почти месяц, я каждый день медленно умираю и почему-то все не могу умереть. Пью и не пьянею, ем и не чувствую вкуса, занимаюсь сексом и не получаю удовольствия. Все безразлично, пусто и безрадостно, так же как и это небо, и этот дождь и эта чертова осень… Дождь, кстати, припустил еще сильнее. Небо, наконец-то решившись, выпустило на волю первые снежинки, и они влажными слипшимися комками зашлепали по асфальту, тут же растворяясь в холодных дождевых потоках. Я поднял воротник куртки и направился к дому - раз уж анабиоза не получилось, хватит с меня прогулок. Остановило меня ощущение теплых солнечных лучей, легко скользнувших по моей щеке. Я удивленно поднял голову к свинцовым снеговым облакам и остолбенел - недалеко от меня, в разрыв между облаками, сверкающим водопадом лились золотые солнечные сполохи, мерцающие, как северное сияние, заставляя серые капли дождя переливаться алмазными бликами и окрашивая мокрый снег в нежные радужные цвета. Это сказочно красивое зрелище заворожило меня, и я, уже не в силах справиться с желанием немедленно увидеть место, где этот солнечный поток касается земли, побежал вперед, огибая унылые жилые высотки и магазины. В этот момент я даже не сомневался, что добегу именно туда. Однако на очередном мокром асфальтовом повороте я поскользнулся и, с разбега, шлепнулся плашмя прямо в отвратительно холодную лужу, а когда вскочил и поднял голову вверх, не увидел ни малейшего признака этой волшебной феерии света, только сплошные тучи, затянувшие небо от края и до края. Застонав от разочарования, такого сильного, словно я вдруг лишился самого желанного подарка в жизни, я все же побежал дальше, непонятно на что надеясь и к чему стремясь. Завернув за последний на улице дом, выскочил в небольшой сквер с круглой площадкой в центре, на которой одиноко торчал вовремя не убранный вылинявший летний зонт над белым пластиковым столиком, грязным и кособоким. Почему-то мне казалось, что я бежал именно сюда, но, сколько бы я не оглядывался, вокруг не было ни намека на пролившийся в этом месте золотой солнечный дождь. Радостное возбуждение медленно растаяло, сердце опять нудно и тоскливо заныло, и я, вздохнув, уныло поплелся через сквер к небольшому кафе, чья вывеска маячила впереди, ярким пятном выделяясь на общем сером и мокром фоне. Я был сильно раздосадован на себя самого за то, что так легко поддался непонятному и странному чувству эйфории и радостной легкости, охватившему меня при взгляде на это, несомненно, красочное, но всего лишь простое погодное явление, по зрелому размышлению, не несущее в себе ровным счетом ничего необычного. Досада так неприятно ворочалась и царапала внутри, что я не удержался, и злобно пнул попавшуюся мне на пути мокрую картонную коробку с синей надписью: «не кантовать». Коробка, не выдержав такого неоправданно сурового обращения с моей стороны, разразилась оглушительным ревом, и я, в который уже раз, встал столбом, судорожно пытаясь сообразить, с чего меня так глючит. Поняв, что это не слуховые галлюцинации, я осторожно сделал шаг к коробке и приоткрыл ее. Потом одним движением раскрыл эту удивительную тару полностью и пораженно уставился на ее содержимое. В коробке, на какой-то грязной подстилке, лежал крепенький упитанный младенец, абсолютно голенький, и орал, как резанный. Покрасневшая сердитая мордашка, ручки и ножки с «перевязочками», кажется, это так называется? Мальчик… Явно не выглядит больным или неухоженным, чистенький и весь бело-розовый… Да что это такое? Это кто же мог до такого додуматься – оставить ребенка в такую погоду на улице в коробке, как бездомного котенка?! Я быстро стянул с себя куртку и, осторожно достав из промокшей коробки малыша, неуклюже завернул его в теплое. Мальчишка тут же замолчал и уставился на меня большими зареванными глазами удивительного цвета расплавленного золота, смешно двигая тонкими темными бровками. Странно, мне казалось, у таких маленьких детей еще не бывает настолько ярких и осмысленных глаз… Но, додумать мне не дали, вновь ударив по барабанным перепонкам громким возмущенным воплем. Ох, вот ведь… Он же, наверное, голодный! И, отбросив все ненужные размышления, я галопом помчался домой, бережно прижимая к груди свою странную находку. ***** Надо же, у меня ведь даже мысли не возникло, что я должен обратиться в полицию или, в принципе, хоть как-то заявить о найденыше. Все, о чем я мог думать – не простудился ли ребенок и что мне с ним делать дальше, в том смысле – чем кормить и во что одеть, опыт обращения с детьми у меня полностью отсутствовал. И я вновь порадовался тому факту, что у меня отдельная квартира, купленная мне родителями несколько лет назад, на восемнадцатилетие, боюсь я бы не смог объяснить им, откуда у меня вдруг появился младенец. Уложив задремавшего в тепле малыша на диван, я перво-наперво полез… нет, не в холодильник – в Интернет, и через десять минут знал все необходимое, чтобы успешно накормить найденыша. А вот когда я полез в холодильник… Нда, я же свободный парень, холостяк и плейбой, за все свои двадцать четыре года я ни разу ничего сложнее яичницы не готовил, и в холодильнике меня ждали только пяток яиц, помидорка и бутылка пива. Что-то мне не кажется, что найденыш это оценит… Из ступора меня вывел телефонный звонок. Схватив мобильник, я увидел имя – Танька. О Боже, спасибо тебе за все!!! Танька, моя бывшая одноклассница и закадычная подруга, года полтора назад стала мамой и даже припрягла меня в крестные своей дочке, Лизке, совершенно очаровательному сорванцу, несмотря на нежный возраст, держащей в крохотном кулачке все Танькино семейство. Я ответил на звонок и радостно заорал в трубку: - Танька, дорогая, как же я рад тебя слышать!!!! В трубке помолчали, а потом настороженный Танькин голос спросил: - Макс, что тебе в этот раз от меня надо? Я обиделся. - Знаешь, Татьяна, ты, между прочим, моя лучшая подруга! Почему же я не могу быть рад, просто потому, что ты мне позвонила? Танька на той стороне фыркнула и припечатала: - Не верю! Ну и пожалуйста! Тоже мне, Станиславский в юбке! Я судорожно соображал, что бы мне такого сказать Таньке, чтобы она, с одной стороны, помогла, а с другой - не особо расспрашивала, но тут жизнь внесла в мои планы свои коррективы. Младенец выспался и, видимо, решил поразмять голосовые связки, раз уж его здесь не кормят, и моя квартира огласилась истошным плачем. Танькин голос в трубке восторженно сказал: «Ого!», и на меня обрушился шквал вопросов. Не знаю, насколько связно я сумел на них ответить, но минут через десять подруга решила, что с нее хватит моего «бараньего блеянья» и приказала ждать. Часа через два младенец был выкупан, накормлен и сладко спал на диване, обложенный подушками, а мы с Танькой на кухне допивали бутылку марочного французского коньяка, успокаивая расшатанные воплями найденыша нервы. - Знаешь, Макс, я, конечно, тебе не советчик, но на твоем месте я бы не спешила от него избавляться. – Танька задумчиво затянулась сигаретой и выпустила дым в потолок. Я помахал перед носом рукой и чихнул. А что поделать, я не курю, а Танька без сигарет не может, приходится терпеть. - Понимаешь, - продолжала развивать свою еще немного трезвую мысль подруга, - сегодня я впервые за прошедший месяц не заметила на твоей роже того отвратительно-унылого выражения, с которым ты в последнее время не расстаешься. Я думаю, что тебе просто нужно отвлечься от собственных проблем и заняться проблемами окружающих. Вот, его проблемой, например! – и Танька, ткнув сигаретой в сторону гостиной и спящего там младенца, опрокинула в себя еще одну рюмку. - И как же, по-твоему, я могу заняться его проблемой? Или ты считаешь, что я готов стать отцом-одиночкой? Лично я в этом не уверен. – Я отсалютовал подруге своей рюмкой, и, медленно смакуя напиток, выпил. - И чего ты жмешься? Жилье у тебя есть, деньги тоже – твои предки постарались для любимого сыночка. Не у каждого в двадцать четыре года шикарная квартира в элитном районе, тачка, стоящая как пол-самолета и престижная работа в папиной фирме, на которую ты, кстати, даже не каждый день ходишь! – Танька стряхнула пепел мне на коленку и, проникновенно икнув, закончила: - Ты просто обязан помочь этому малышу, иначе не видать тебе удачи! Уж поверь, я это точно знаю, как-никак, моя бабка была та еще ведьма, так что способности у меня имеются! Танькину бабку я знал, поэтому согласно кивнул головой, но тут же заныл, просительно заглядывая подруге в глаза: - Тааань, а, может, ты ему поможешь, а? У тебя ведь тоже квартира, тачка, деньги, причем не только родительские, но и муж обеспечивает. Ну что вам стОит, Лизке братик будет! – Я с надеждой смотрел на Таньку. – А я уж вливание капитала обеспечу! - Даже не мечтай! – Танька сурово нахмурилась. – Это твой мальчик, я это чувствую. Только твой, понятно?! - Ничего не понятно, кроме того, что ты мне не помощница. Эх, Танька, а я так в тебя верил! – Я произносил эти слова, потому, что они хорошо ложились на нашу беседу и полностью соответствовали обстановке, но после Танькиных слов о том, что это мой мальчик, только мой и все, что-то во мне перевернулось. Я не знаю, как обозначить это чувство, просто вдруг пришло понимание того, что это действительно МОЙ малыш, и от мысли о том, что я могу отдать его в чужие, пусть и добрые, руки, становилось как-то дискомфортно, неуютно и тоскливо. Я вдруг понял, что хочу увидеть, как он улыбается, хочу заботиться о нем и любить его. А уж когда до меня дошло, что я действительно, ни разу за все время, не вспомнил о своем бывшем, обманувшем меня, я принял решение. Я оставлю малыша себе, и будь, что будет! Танька была в восторге. Обещав мне всяческую помощь и поддержку, а так же поклявшись страшной клятвой молчать о малыше до тех пор, пока я все не оформлю, она нежно обслюнявила мои щеки и отбыла на такси, оставив свою машину около моего дома. Я осторожно подошел к дивану и посмотрел на спящего мальчишку. Странная горячая нежность наполнила мою душу, смывая с нее всю боль, отчаяние и злобу. Я чувствовал себя обновленным, это было необычно, будоражило, и даже немного пугало, но было чертовски приятно. Что ж, спокойной ночи, малыш, с завтрашнего дня у нас начнется новая жизнь, вдвоем.