Ultima Gratia

Мирный сон долго не продлился. Через полчаса Шерлок содрогнулся всем телом и заскулил, заплакал жалобно. Он снова видел во сне своих мучителей и Джона, который всё же сделал свой страшный выбор. Тот Джон был таким честным, правильным, и всё же до непонятного жестоким, и в груди его поднималась детская сильная обида, душившая за горло и заставляющая кричать: как же так, Джон, как? Почему ты меня предал? Ненавижу тебя, Джон Ватсон, ненавижу тебя! Настоящий Джон стоял в этот момент у него за спиной, раздумывая, не разбудить ли его, раз уж сон стал так страшен, и рассеянно поглаживая по плечам, но тут Шерлок сам вскрикнул громко, на порядок громче прежнего мычания сквозь зубы, а затем проснулся и понял, что чуть ли не носом утыкается в живот того самого Джона Ватсона, которого только что так яростно обвинял, и касается даже светлой мягкой ткани больничной формы. Тогда он тут же отвернулся, конечно: не оттого, что стало как-то особенно стыдно, раз уж Джон оказался в этот момент, как назло, совсем рядом и, ясное дело, слышал все эти "Я тебя ненавижу!", — а скорее не желая показать свои эмоции. Но Джон не ушел, взял его за плечо, будто хотел повернуть к себе силой (Шерлок, естественно, и не собирался подчиняться), а потом все равно остался рядом, поглаживая по спине, поправляя волосы за ухом и утешая, — и все эти касания создавали чувство такого спокойствия и уюта, какое Шерлок не ощущал, наверное, даже на Бейкер-Стрит; даже обидно, что столько пришлось перенести ради них. В кого он превратился? — Себя я тоже ненавижу, если хочешь знать, — мрачно сообщил он Джону, желая утешить его после собственных сонных выкриков. И зря, поскольку тут же стало ясно, что тот ничего не понял. — "Тоже"? Шерлок, послушай, говорил тебе тысячу раз и скажу в тысячу первый: жизнь не закончилась, ты не превратился в обездвиженного полностью калеку, как ты, наверное, боишься, — на самом деле Джон не представлял совершенно, о чем тот может думать, хотя и догадался, что под "тоже" Шерлок разумеет его, но по давно выработанной в компании с ним привычке не особо обиделся. — Да, тебя пытали, удерживали насильно, ты с трудом выжил, но ведь это только потому и случилось, что ты был слишком хорош в том, чтобы уничтожать ублюдков вроде них? Это признание твоей опасности, твоей силы! Кто осмелится смеяться над тобой или считать тебя жалким? Тот, кто совсем кретин? Твоя слава простирается далеко, тебя боится любой преступник, тебя лишили не головы, а только возможности ходить и обслуживать себя (и то, навсегда ли?). Ну, скажи, разве это хуже, чем если бы ты провалился как-то по роду основных занятий, если бы тебя опозорил Мориарти? — Ты не понимаешь! — обиженно взвизгнул он в ответ ему, повернувшись на секунду и тут же отворачиваясь обратно. — Мориарти был равным мне! Поддаться именно ему не было бы так позорно! Джон тяжело вздохнул и вновь призвал все силы терпения себе на помощь; но те, судя по всему, оставили-таки его, поскольку раздражение в его словах проявлялось все явственнее. — Ах, понимаю. Мы все — чернь, а уж моей функцией всегда было только вытирать тебе сопли под чутким наблюдением твоего старшего братца, который, ясное дело, за предыдущие тридцать лет слишком сильно устал делать это сам. Прости меня, Шерлок, мне ведь с ним не сравниться, я ведь не так сообразителен, как он, да еще и не знаю всей подноготной — но тут ты, наверное, только рад, что я не могу подкалывать тебя так, как он, — зато я забавно выгляжу и смешу тебя: идеальная игрушка для битья, да? Да ещё и сбежать посмел: ну, где такое перенести? Шерлок тоже вздохнул, долго и прерывисто, и глухо отозвался: — Иди к чёрту. Джон и впрямь отошел; слышно было, как он стучит и шуршит чем-то в дальнем углу палаты; может, печатал кому-то письмо на ноутбуке, может, доставал что-то из своих вещей, привезенных из прежнего дома, а потом дверь щелкнула — и он и впрямь ушел, а Шерлок, вслушавшись в удаляющие шаги, уснул снова, в этот раз чуть крепче и совершенно безо всяких сновидений. Ссорами и мелкими вспышками на ровном месте был полон каждый их день; может быть, Шерлок просто провоцировал их нарочно, чтобы проверить Джона, может, это возвращало ему желание жить и приносило хоть немного адреналина? Джон далеко, естественно, не ушел, а сидел сейчас внизу, в пустом кафе при входе в больницу, и пил из высокого стакана капучино, уставившись в ровную стену напротив и уговаривая себя потерпеть и в этот раз. Спать хотелось сильно, а ещё сильнее — просто вытянуться и расслабиться. — А, вот вы где, — констатировал за его спиной высокий, немного манерный голос Майкрофта. Через секунду тот сел прямо напротив него; тут же подвинулся ближе и кивнул, приглашая к разговору, даже кофе из вежливости не взял. — Стоило только напугать младшего брата, как тут же явился старший? Следите вы за мной, что ли? Ах да, кого я спрашиваю, в самом деле. — Сарказм всегда удавался вам плохо, Джон. С Шерлоком я не виделся две недели, но я и убеждать вас в этом не буду: все равно не поверите. Что снова случилось? — Нового как раз-таки ничего. Он отпил кофе и тоже отвернулся, показывая, что беседовать больше не о чем, и Майкрофт, будто подстраиваясь под его тон и под общее настроение, сказал негромко: — Если вы устали, доктор, так уходите. Уходите насовсем. Не мучайте ни себя, ни его. — Майкрофт уверенно кивнул в ответ каким-то своим тайным мыслям и добавил: — Никогда не хотели навестить южную Африку или дальний восток? Могу устроить. Вот это было уже лишним. Он, наверное, даже и не понял, что вызвало такой гнев Джона Ватсона, и потому даже увернуться от удара не успел, и теперь сидел, в некотором шоке держась за разбитый нос. В глазах у одного была какая-то странная непреклонная воля и решимость, у другого — извечная мнительность, неудивительная для человека его интеллекта и его возможностей. Но, надо отдать Майкрофту Холмсу должное: ни звать охрану, чтобы та вышвырнула прочь строптивого друга его непутевого брата, ни отвечать ему силой или вечной язвительностью он не стал, а, хлюпнув носом ещё раз и тщательно утирая его салфеткой, заключил: — Значит, решили остаться с ним. Что тогда не так? Мечтаете о прежней атмосфере, а больница и постоянные капризы напоминают о безвозвратно ушедшем времени? — не удержался от небольшого укола он. — Я прекрасно знаю тезис о том, что никогда не войти в одну реку дважды, — огрызнулся Джон. — И наоборот, вообразите себе, заставляю его не стонать и идти вперёд; я вижу перспективы — но он нет. Увы. — Дайте ему время. И дайте мне знать, если вам все же понадобится сменить обстановку госпиталя на виды Швейцарских Альп, — и он тут же упреждающе поднял правую руку: — Вдвоём с ним, Джон. Вдвоём. — Боюсь, пока что в одиночку я с ним не справлюсь, — буркнул Джон и добавил, — простите. — Буду считать это запоздалым проявлением ПТСР. Господин Британское правительство встал и удалился, а он остался допивать свой стакан и надеяться, что несколько опухший и покрасневший нос не уронит его авторитета перед сенаторами и советниками; но дольше всего думал он, конечно, не о нем и даже не о Шерлоке, а о себе. Нет, он не хотел, чтобы все стало так, как встарь, а только чтобы к Шерлоку вернулось желание жить. Но пока что все свидетельствовало за то, что между всеми вспышками гнева и раздражительностью Шерлоку он скорее нужен, чем нет, и это было приятно, ровно так приятно, как сильно до этого он ощущал себя далёким и никчемным. Правда, Джон терялся в догадках, стоило ли изображать строгость или, наоборот, попытаться стать для Шерлока всем тем, чего тот был лишён, помимо понимания: тепла, прощения, снисхождения к любым слабостям. Любви. Не требовательной, которая ждёт от детектива-консультанта подвигов и преодоления невозможного, но той, что готова была просто мириться со всем и рада была просто возможности касаться его. Нет, не то, чтобы это было преклонение перед величием, и Джон, надо думать, оценивал его трезвее всех остальных, но он одновременно и понимал, сколько сложностей, сколько сомнений, сколько нерешенных проблем носит Шерлок в себе, и уже прекрасно знал, чего стоит это видимое гениальное умение найти разгадку, и знал, что тот казнит себя даже за то, что не смог предвидеть заранее их похищение; да, Джон все это знал и не знал, как ещё его поддержать и какие найти слова помимо тех, которыми он уже пытался достучаться до него. Он быстро встал из-за стола и торопливо отправился наверх, к своему мучителю и одновременно своей мечте, даже быстрее, чем вообще подумал, что тот может заволноваться, и надо сказать, как раз успел к тому времени, когда Шерлок проснулся, успел понять, что рядом никого нет, ощутить прилив страха, затем новую порцию ненависти к себе, а затем лёгкое волнение, в этот раз настоящее, — пусть Джон Ватсон и отсутствовал не более двух или трёх часов. Дверь распахнулась с негромким шуршанием, стукнула негромко защёлка, Шерлок уставился в потолок с деланным безразличием. — Привет, — поздоровался Джон без всякой лишней мысли. — Снова ездил к ней, да? Волновался, как она, как ребёнок? Джон промолчал, но громко ударившийся о поверхность столика телефон сказал многое о его душевном состоянии. Правда, голос остался тихим и спокойным, но было ясно, что вежливость эта многого ему стоила: — Нет, вообрази себе. Всего лишь прогулялся немного по местному парку, выпил кофе внизу и выслушал порцию нравоучений от твоего дорогого брата, которому ты, конечно же, не преминул пожаловаться и оповестить его о моей незаконной отлучке. Что? У него и в мыслях не было... Но Шерлок, не подавая вида, спросил буднично: — И что он? — Он? Да ничего. Сделал мне предложение, от которого невозможно отказаться: предложил съездить в южную Африку. Я в ответ съездил ему по морде; на том и разошлись. Так что не удивляйся, если очень скоро от твоего обиженного брата за мной придёт полиция. Тут произошло, кажется, невозможное: Шерлок громко фыркнул и рассмеялся. — Съездил ему по роже? И как он перенёс это? Глотал сопли? — Пожалуй. Я не прислушивался, знаешь ли. Так вот, хочу, чтобы ты понял одно: я не тот, кем можно вертеть в любую сторону при помощи денег. Ты имеешь смысл для меня, но не надо без конца считать... — Я не говорил с ним. — Да? Значит, у вас завидное взаимопонимание. Достигну я такого когда-нибудь или нет? — Попытайся, — предложил его ручной гений ему в ответ. — Только всего и нужно, что оставаться рядом ещё несколько десятков лет. И никакой личной жизни, само собой. Ухаживать, вытирать сопли и помогать пописать. Он говорил с сарказмом, но в ответ услышал неожиданно спокойное и уверенное: — За этим дело не станет. Джон нагнулся низко к нему, положив ладони на плечи и вглядываясь в лицо: — И мне наплевать на твои капризы, желание или нежелание слушаться, на все эти сложности, которые ты устраиваешь сам для себя. Доктор сказал, как только наладятся твои проблемы с животом и, извини меня, с твоей прямой кишкой, я могу вообще забрать тебя. — Но они не наладятся! Я ниже пояса вообще ничего не чувствую! — Тогда я бы не выслушивал этот поток бесконечных жалоб и твоего раздраженного шипения, когда помогаю тебе.... — И куда ты хочешь забрать меня? Обратно на Бейкер-стрит? — не дал ему договорить Шерлок. — Не обязательно. Даже и нежелательно: в той обстановке ты, боюсь, быстро начнешь вести себя по-прежнему. — Но ты же хотел этого! Видеть меня сильным, и прежним, и... и не инвалидом, который мочится под себя! — Я хотел, чтобы ты перестал отталкивать меня и... и перестал скрывать очевидное, и сходить с ума. — Да? И что же сводит меня с ума, позволь узнать? — Твоя слабость. — Единственная моя слабость здесь — это ты. В остальном я связан. Последние слова Шерлок проговорил уже уткнувшись в подушку, глухо и неразборчиво. Его и впрямь выматывало нынешнее положение, не столько даже физическая боль, и слабость, и беспомощность, сколько невыносимое, мучающее и приятное одновременно чувство того, что Джон снова с ним, полностью и безраздельно. Только скрывать свои чувства было всё сложнее: теперь он не мог прятать их за бесконечными погонями, головоломками, вытеснять Джона Ватсона из головы при помощи сотен других имен. Он был рядом, и Шерлока это радовало и одновременно бесило; копаясь в себе чуть дольше, он понял, конечно, что вызывает это чувство не сам Джон, а невозможность высказать ему все. И то, что он боялся до абсурда навсегда утратить свою гениальность в его глазах, оставшись просто тем, кого избивали и издевались как могли какие-то обычнейшие головорезы, и боялся потерять его снова, и был скорее даже готов дальше изображать невыносимую боль и неумение обслужить себя, да что там, даже попросить Джона приблизиться лишний раз и обнять — боялся и никак не мог в этом признаться, безо всякой надежды ловя те, как ему казалось, обрывки, случайные намеки на большую близость. — Нечего и надеяться, — заключил он, обращаясь как бы к самому себе. — Надеяться на что? Джон, конечно, был тут как тут. — Ни на что. — И всё-таки? Он и впрямь хочет услышать его очередную тираду? Держись, Джон Ватсон, ты вызвался на это сам. — На то, что всё изменится. Что я стану для тебя кем-то кроме того, кого драли у тебя на глазах, как последнюю шлюху! — Шерлок, Шерлок... — Ладонь снова легла на его плечо, мягко поправила сползавшую рубашку, но ничуть не успокоила. Мало что остановило бы его теперь в этом всесокрушающем потоке откровенности, но Джон все-таки попытался: — Поверь, я вполне осознаю свою часть вины в том, что вышло, и если ты думаешь, что это унизило тебя в моих глазах, и я стану считать тебя глупее или, не знаю, чего ты боишься, стану относиться с отвращением — нет, вовсе нет! — Да? Не станешь? Вот как? Почему тогда до сих пор... Голос сорвался, и Шерлок почувствовал совершенно предательски наступающую истерику в лучших ее традициях: и комок в горле, и слезы, и желание зарыдать в голос. Ещё и Джон прикрикнул: — Что "до сих пор"? Я нянчусь с тобой, как девчонка с любимой куклой! Хочешь сказать, я грубо себя веду? Но я рассчитывал на чуть большую стойкость с твоей стороны — хорошо, пусть не физическую, но хотя бы эмоциональную! На понимание, наконец! На то, что ты поведешь себя, как мужик! — Но я не мужик. Я чертов извращенец, который все это время просто сходит с ума из-за тебя и ревности к тебе. А теперь можешь снова пойти подальше, Джон. До свидания. И он снова отвернулся. Жест совершенно театральный, нелепый, но, надо думать, единственно доступный ему сейчас, чтобы не показывать эмоций. Так что теперь, выговорившись и почувствовав себя опустошенным, Шерлок с упоением рыдал в подушку, утирал мокрые глаза краем простыни, вздрагивал, шумно всхлипывал и уж совершенно не ждал, что Джон останется рядом и будет слушать. Точнее говоря, он очень сильно хотел изобразить свое "всё равно", но логика говорила ему, что вторая истерика за сутки (и третья, если считать сутки, как и положено, от полуночи), — немного слишком даже для закаленного его характером Джона. Поэтому, услышав за спиной раздраженное шипение и почувствовав снова тяжелую теплую ладонь на плече, он был снова рад и снова не верил своей удаче. И было не так важно, что Джон говорит, хоть тот и выговаривал ему что-то донельзя возмущенным тоном. Говорил он вот что: — Нет, это ты сейчас пойдешь подальше, а не я. Будешь делать все то, что должен бы уже, будешь пробовать пить и есть сам без уговоров. Будешь подниматься с постели и двигаться, будешь пить таблетки по предписаниям доктора, а не уговаривать меня выкинуть их. Изображаешь ревность? Ну так будь добр, продемонстрируй мне хоть немного и то, к чему она обычно прилагается. — Что? — слабым хриплым голосом поинтересовался Шерлок. — Что? Любовь, Шерлок Холмс. Это такое чувство, когда двое, знаешь ты или нет, стараются прислушиваться друг к другу. Выражают его хоть как-то — только не через новую истерику, пожалуйста! — а не прячутся в чертогах разума, выгоняя оттуда всё остальное, включая те самые чувства и желания. Ты меня понял? Он даже немного встряхнул его — в общем, это было почти приятно. — Да, — слабо отозвался он. — Так что тебе ещё нужно? Горячий поцелуй в честь скрепления договора? Вопрос слышался совершенно садистским, насмешливым и жестоким: на что, мол, ты рассчитываешь? Ты что, правда извращенец? И Шерлок бы прекрасно понял бы Джона в этом его обвинении, и закрылся бы навсегда. Если бы через секунду после этого вопроса не почувствовал едва ощущаемый, мимолетный поцелуй на своем затылке (Джона можно было понять — эта часть Шерлока была единственно доступной, так как в остальном он так и лежал, уткнувшись в подушку). Но сразу после, едва ощутив эти неожиданно сухие и теплые губы, он развернулся уже лицом, чтобы поймать ещё одно касание — и к виску, и к щеке, и к влажным глазам, — потянулся к нему и вцепился, совершенно не собираясь отпускать, так что Джону пришлось осторожно опуститься рядом. — Твои слёзы. Ты весь в них, — заметил Джон, кончиком пальца смазывая каплю с края его глаза и со своей собственной щеки. — Принеси мне пить, — Шерлок попросил, только чтобы стереть эту жалость с его лица. И вслед уже направившемуся от постели Джону сказал: — Пожалуйста. В горле всё пересохло. — Это от истерики, — сухо ответил Джон. — Нет, это от счастья. Майкрофт Холмс отныне мог быть спокоен: его несносный брат наконец-то успокоился, добившись того, кого хотел: в этот момент Шерлок наконец понял, что все у них будет хорошо. А Джон подумал, что если и не будет, то он его непременно заставит вести себя так, как надо. В конце концов, пока он прикован к инвалидному креслу, труда это не составит, а дальше — кто его знает, может быть, он привыкнет?