Ultima Gratia

Снисходительное позволение остаться рядом. А когда Шерлок разговаривал с ним иначе? И в любом случае, Джон почувствовал сейчас несказанное облегчение: ещё бы, после стольких-то попыток прорваться и узнать, что с ним и как он, и что о нём думает, и смогут ли они после пережитого ужаса встретиться глазами хоть раз... Облегчение это было сопряжено, как ни странно, с давним желанием врезать по высокомерной морде — но его пришлось проглотить. Надолго. Может быть, навсегда, — как бы часто не вспоминал о нём Джон во все последующие дни. Майкрофт, как ни странно, довольно быстро оттаял, узнав о решении брата. Строго говоря. Джон не сомневался, что тот считает его кем-то вроде предмета из обихода, ручным зверьком, которого Шерлок выдрессировал, потом выкинул, а затем решил вернуть. Со стороны это было заметно: старший брат опекает младшего, младший вертит им как хочет, обязывая сносить свои капризы, — ну, и множество детских обид, конечно. Так что Джон не обижался. Спокойно занял соседнюю маленькую палату, выслушал долгие наставления лечащего врача и остался рядом. Спокойным было легко оставаться — но только не тогда, когда он взглядом касался Шерлока и вновь вспоминал те муки, которые он перенес. В эти моменты его лицо темнело от гнева. Что теперь с ними будет? Что стало с Мэри? Любые вопросы отошли для Джона Ватсона на задний план, кроме вопроса с Шерлоком; теперь он не дал бы обмануть себя и отвлечь чем угодно, нет! Он готов был отдать ему долг сполна, вытерпеть что угодно, вне зависимости от того, был виновен на самом деле или нет. Он подходил к постели, каждый раз будто извиняясь, когда менял повязки, подталкивал или выносил судно или ставил капельницу. — Позволь, пожалуйста. Шерлок не то что не отвечал — даже не смотрел в ответ. Отворачивался, позволяя сделать с собой, что требовалось, не отводя глаз от бледно-зеленой больничной стены, не наблюдая ни за Джоном, ни за тем, что он делает с его собственным телом. Изредка Шерлок шипел сквозь зубы во время особо болезненных манипуляций, чаще просто молчал, а стонал разве что во сне, забывшись. В общем-то Джон был и рад, что тот не смотрит, он выискивал в этом плюсы: так было легче, проще, можно было избежать саркастических комментариев, не трястись и не клясть себя за очередное неловкое движение... Приходилось поволноваться насчет того, что Шерлок после сеанса пыток навсегда заполучил отвращение к себе, но психологические проблемы казались пока что маловажными. Джон все ждал, что тот, другой Шерлок ещё вернется, но нет. С ним оставалась худшая его ипостась, мрачная, погруженная в ненависть к себе и ко всем, кто рядом, мнительная и изматывающая любого, кто оказывался рядом. И достучаться в черные ворота, прорваться сквозь плотную занавесь этой депрессии было посложнее, чем добраться до кабинета Майкрофта Холмса; чертоги разума Шерлока были прекрасной крепостью, идеальной для того, чтобы прятаться от любых неприятных известий извне и тем более от проштрафившихся докучливых докторов. — Шерлок. Послушай, Шерлок, — смотрел на него Джон, присаживаясь рядом. — Можно взять тебя за руку? — Молчание ответом. — Ты не можешь молчать бесконечно. Выговорись, накричи на меня, лучше даже выгони. Не скрывайся в своей крепости вечно. Но узкое вытянувшееся лицо застыло, как маска. Задумчивый и ушедший в себя, будто бы успокоившийся — и все-таки слишком сильно тревоживший Джона собственным состоянием. Что он хотел сказать ему сейчас? "Я брожу там среди воспоминаний, где я здоров, полон сил и веры в себя. Не тронь их. Не нарушай иллюзии!" — может, так? — В самом деле! Шерлок! Это смешно, глупо, невозможно, когда я только вошел в эту палату неделю назад, ты беседовал со мной (признаюсь, не очень охотно)! Ты звал меня! "А теперь не хочу" — Жизнь не кончилась с этим испытанием! Ты пережил его — значит, должен был стать сильнее! "Но я чувствую себя вычеркнутым из списков всех живых" — Тебя ждут! Неужели, считаешь, Лестрейда остановит тот факт, что ты и с постели-то не можешь подняться? Он давно написал бы тебе, знай, что ты готов вернуться к делам! Не говоря о нём — разве раньше тебе непременно требовалось подняться из-за стола, чтобы догадаться по простой газетной заметке, кто отравил русского шпиона? "Но мой разум разрушен так же, как и мое тело" — Прости, не верю. ... — Хорошо. Пусть ты сдался — но я не отступлюсь. Слышишь меня? Ты слышишь? Шерлок не просто слышал — он слышал именно то, чего хотел. И молчал, конечно. — И раз ты чертов овощ, больше не изображай великое отвращение при виде подгузников! Шерлок фыркнул. Разве он не хотел этого беспомощного положения, хотел давно, где-то в глубине души, чтобы Джон оказался привязан к нему? Но не благодаря тому, что ему удается раз за разом поражать его дедуктивными выводами, ловкостью и всемогуществом старшего брата, мистера Английское Правительство, а как-то иначе, без особенных к тому усилий, за счет одних только чувств — и вот желание его сбылось, но радости ничуть не принесло. Больше того, казалось насмешкой над ним. Отныне можно было даже не стараться — Джон привязан к нему навечно. Потому он и разговаривать с ним не стал, после того как понял, что остается (ну, тут конечно роль еще играл и стыд: не разговаривая, можно было себя убедить, что он принимает Джона Ватсона за вещь или обслугу, а заодно и сэкономить силы, поскольку каждое слово отзывалось болью). Правда, Джон казался сперва разозлен его молчанием, кричал какие-то злые вещи — но Шерлок и ухом не вел, прикрыл устало глаза и вскоре тихо задремал. Проснулся быстро, через полчаса или меньше, когда из темных глубин сна снова выплыли ненавистные утомившие его образы, хриплый глумливый хохот, а вслед за ним — разрывающая боль внутри. Он проснулся с криком, ощущая, как мягко трясет его за плечо Джон и уговаривает о чем-то тихо. И было холодно. Сильнее всего хотелось, чтобы Джон оставил свою принципиальность и желание непременно все объяснить ему, как несмышленому младенцу, и просто согрел его — одеялом, теплой грелкой, самим собой... Но вслух просить об этом Джона он, естественно, не собирался. Тот был не сильно догадлив в таких вещах, но в этот раз, погладив его по тыльной стороне кисти, заметил: "Да ты замерз!" — и сжал его ладонь обеими своими, горячими и крепкими, а потом, сменив в очередной раз впитывающую простыню, притащил теплое покрывало. Пожалуй, за это ему можно было и простить недавние истерические выкрики. "Легко же тебя стало купить теперь, а, Шерлок? — спросил детектива внутренний ядовитый голос. — Готов сдаться любому со всеми пришедшими в негодность потрохами за скромную заботу о себе?" Он послал голос к черту, — с детства считал его голосом Майкрофта, а не собственным, — и снова отключился. В этот раз сон был крепок, так что час-другой удалось поспать и его верному Джону; тот вообще демонстрировал чудеса выносливости. Сказался опыт военного врача и умение терпеливо и с наименьшей затратой сил проделывать монотонные и не слишком приятные вещи. Он был спокоен, но подрагивающие иногда углы рта, поджимавшиеся недовольно губы и вскидываемые в немом вопросе глаза говорили, что он сожалеет и чувствует его боль так же, как и свою. Можно было проникнуться крепостью его духа: там, где Шерлок и сам вызывал у себя отвращение, Джон будто извинялся за то, что смел его тревожить, и заботливо проделывал самые неприятные вещи: то подмывал его, то менял катетер. Смириться оказалось просто, тем проще, что присутствие Джона и впрямь расслабляло и успокаивало, равно как и его прикосновения. Он мог бы быть и поласковее, но в этом моменте, опять же, Шерлок не собирался что-либо говорить: пусть соображает сам. Первые несколько дней вымотали Джона до предела. Не столько даже поведение Шерлока, — да, игра в молчанку напрягала, но здесь он внутренне был уверен, что всё ещё наладится, — сколько рутинными обязанностями. Слишком опасно было что-то упустить из вида. Он заменял собой полностью сиделку, и приходящий пару раз в день доктор, как правило, указывал ему на пару-другую оплошностей, успокаивал, говорил, что процесс реабилитации долог, а результаты его непредсказуемы, но тревожиться так не стоит, и многое прочее. Многого требовалось еще долго ждать. Пока что Шерлок в минуты бодрствования продолжал упрямо молчать, а в оставшееся время большей частью спал под воздействием успокаивающих и снотворных, и ему казалось, что он может уходить в черный провал сна без снов, этого небытия, на сколь угодно долгое время, отсыпаясь разом за все годы прошлой вынужденной бессонницы и ночных бдений за опытами. Но постепенно с исчезновением сильных обезболивающих и снотворных из курса его лечения сон его стал хуже. Не просто хуже, а кошмарным, поскольку к нему, как живые, раз за разом возвращались все самые отвратительные образы и герои его прошлого: от ехидно хихикавшего Мориарти до безжалостного равнодушного палача, который размазывал тонким слоем все его достоинство и прочие чувства, до этого тщательно оберегаемые. Он просыпался в холодном липком поту, с криком, а главное — со страхом, что во время этих кошмаров наговорил лишнего, и Джон узнал то, чего не должен был. А этого Шерлок допустить не мог. Выходом было бы вообще не спать — но здесь утомленное тело и разум предавали его. Боль в растянутых мышцах, в заднем проходе, который превратился в одну зияющую рану, особенно, если на боли этой концентрироваться, помогала сохранить сознание, но постепенно усталость накапливалась, и глаза закрывались сами по себе. Ещё и Джон, как назло, принял правила игры и тоже решил молчать — а может, просто устал изображать дружественность и то, будто ничего не замечает. На самом-то деле Джон, естественно, все понимал, пытался даже искренне поговорить ( "Шерлок, что происходит? Почему второй день не спишь? Хочешь, попрошу врача поставить тебе обезболивающее, или не стоит? Объясни, в чем дело, я всё пойму, или хотя бы постараюсь в меру своих способностей, только скажи мне честно: ты снова видишь их? Да? То, как тебя пытали?"), — а Шерлок не отвечал. Он пытался убедить себя, что это все равно, что подумает Джон о его непроизвольных вскрикиваниях и чувствах, которые могли прорваться сквозь сон, — увы, все равно ему не было. Оставалось надеяться, что ничего чрезмерно откровенного он не расскажет. И всё-таки он очень сомневался. Память и сознание изменяли ему. Почему Джон тоже стал молчать, да еще так мрачно? Он все-таки не удержался и наговорил ему чего-то лишнего? Один раз, очнувшись посреди сна от его прикосновений, чувствуя, как Джон как-то совершенно грубо переворачивал его на живот и протирал следы перевязей и порезы, Шерлок все-таки решился и хриплым голосом поинтересовался: — Ты тряс меня за плечо ночью... Я громко кричал во сне? Джон еле заметно вздохнул, но если и удивился внезапно прорезавшемуся голосу друга, то вида не подал. — Да, Шерлок, — ответил он наконец с честным и вместе с тем каким-то совершенно бездумным и непроницаемым выражением. — Не обращай внимания. Это был просто бред. Не слушай меня. Я вижу одни кошмары. Он постарался казаться как можно более естественным. — О чем ты? — спросил Джон. — О тех словах. — О каких, черт тебя дери? Да, я слышу иногда, как ты стонешь — и то нечасто. Этой ночью ты заорал в голос — потому я и решил разбудить тебя. Джон показался раздраженным ровно тогда, когда ему захотелось, наконец, хоть немного наладить контакт, — правда, Шерлок был уверен, что и здесь найдется свой рычаг давления. — Мне больно. — Потерпи немного. Я должен тебя перевернуть, чтобы не было пролежней. — Только не на спину! Мне надоело. И не на живот. Это слишком больно. — Давай, поверну тебя на бок, лицом сюда. Правда, придется смириться с тем, что я постоянно буду мелькать перед глазами. Шерлок вздохнул с неподражаемым видом: "Ну, что поделать?" — и дал снова перевернуть себя. — Поспи, наконец, спокойно: я как раз собираюсь уйти. Надеюсь, по крайней мере это время ты сможешь не беспокоиться. Хотя, Шерлок, повторю на всякий случай, что мне совершенно безразлично, что ты скажешь... Я имею в виду, что ты можешь сказать во сне. Что бы это ни было. — Не стоит внимания. Просто горячечный бред. Ложь вышла неубедительно, так что даже Джон смог разгадать её, и сел рядом, взяв его руку в свою и внимательно всматриваясь в него: — Я не знаю, что у тебя могут быть за секреты. Могу пообещать одно: если они слишком сложны, то я просто-напросто не пойму, о чем идет речь. И в этом, да и в любом ином — ничего не скажу. Ни тебе, ни Майкрофту, ни кому-то ещё. — Но твое мнение обо мне изменится. Ты не понимаешь. Это мерзкая вещь. — Мерзкая? В самом деле? — Джон начал раздражаться этой постоянной недосказанностью. — Да что там может быть? Ваши "особые отношения" с Мориарти или с Ирэн? Или боишься наговорить гадостей в мой адрес? Не беспокойся, я уже привык к тому, что не отличаюсь для тебя от предмета интерьера. Меня так легко забыть на фоне тех экстраординарных и уникальных личностей, что сплошь тебя окружают, что я нисколько не огорчусь, если ты все это время считал меня кем-то вроде своего хомячка — спасибо, хоть не трахался с ними при мне! Последний выкрик был лишним, но он же заставил обоих фыркнуть от смеха; Шерлок хрипло закашлялся (в горле все ещё першило — он сорвал голос во время пыток), а затем долго, мелкими глотками пил прохладную воду, поднесенную Джоном, и впервые держал его за руку, не отстраняясь. — И ты надолго уходишь? Здесь ему удалось изобразить равнодушие чуть получше, но все же не идеально. — Не беспокойся. На пару часов за своей одеждой и личными вещами. Съезжу домой и вернусь. Спи, Шерлок. Правда, поспи. Он отпустил его спокойно, а в голове закрутилось множество мыслей. Основная из них была удивительной и почти захватывающей дух: неужели Джон ревновал его? Правда, не стоило надеяться, что чувства его выйдут за рамки дружеской привязанности, но все же... Будучи социопатом, он вновь с удивлением открыл для себя это чувство. Если бы только разбираться в них чуть получше — тогда бы он живо сообразил, как добиться ответной любви. И если бы это все, конечно, не было бы просто обманом. Последние полчаса отсутствие Джона вогнали его в самую тяжелую депрессию; он никак не мог понять, что, в самом деле, так сильно привязало его к этому чересчур прямолинейному и простоватому человеку, и почему он так боялся предстать перед ним в неприглядном виде, и ответа не находил. Размышления утомили его, и когда раздался негромкий щелчок открываемой двери, он уже успел задремать. — Шерлок... Шерлок, это я. Я вернулся. Шерлок, проснись. Пора пообедать. — Не хочу. — Почему? Хочешь, я снова выйду? — Нет. Просто не вижу смысла. И потом, снова придется освобождаться от съеденного. Для меня это больно, для тебя неприятно. — Для меня это работа. Ну, хорошо, пусть не работа. Обязанность. И я в очередной раз просто напомню, что видел случаи хуже твоего, и, надо сказать, что к тем людям не испытывал и десятой доли тех чувств, что к тебе... Какие бы они ни были, добрыми или ненавистническими (ты можешь вывести из себя, и ты это знаешь, но я к тебе привязан). Тебе нужно восстановить силы. — Я прекрасно понимаю, что совершенно не есть — не выход, но хотя бы хочу сократить эту боль до минимума. Джон, я устал. Все это мерзко. Один этот грязный запах, который ко мне приклеился намертво... Я ненавижу себя. Джон утомленно вздохнул, но тут же совершенно деловым тоном продолжил: — Кстати говоря. Доктор, естественно, нисколько не допускает возможности принять душ, но думаю, я все-таки притащу сюда каталку и вытащу тебя в ванную. Можно будет хотя бы обтереться губкой. Умыться там, где можно. Правда, придется снова терпеть меня. Здесь он ожидал новых капризов или обиженного молчания, но Шерлок коротко отозвался: — Да. Давай. Джон снял с него медицинскую рубашку, оставив почти обнаженным, не считая промежности, которая вся почти была прикрыта эластичными повязками. Сперва он сильно замерз: один вид влажного белоснежного кафеля навевал мысли о ледяной пещере, — но очень скоро ванная заполнилась паром от горячей воды, и Джон, подвезя его на кресле поближе к водоотводному трапу, достал губку и намылил её. — Закрой глаза. Струи душа ударили прямо в лицо, он протестующе замычал, Джон тихо извинился и начал, кажется, мыть ему голову, мягко и осторожно пропуская длинные вьющиеся пряди между пальцев, стараясь не оцарапать и не зацепиться; потом разрешил открыть глаза и перешел к телу, выхватывая то один, то другой его участок. Губка касалась кожи, растирая ее массирующими движениями и смывая въевшийся в неё пот и всю грязь, которая, кажется, пропитала его. Куда сильнее хотелось сейчас лежать в наполненной до края горячей ванне, но саднящая боль в заднице напоминала о том, отчего он не сможет этого позволить себе еще долго. — Что такое? Вода попала под повязку? — Нет. Неужели я никогда не смогу делать этого сам... Ненавижу чертову слабость. — Связки восстановятся, они же не перерезаны. Ты сможешь обслуживать себя руками. "Значит, относительно ног они этого не обещают", — тут же тревожно кольнула его мысль, но быстро забылась за теплыми крепкими объятиями Джона. Тот подхватил его на руки и перетащил обратно на постель, закрыл одеялом... — Не уходи. Я замерз. И Джон снова все понял. — Могу предложить ещё одно одеяло. Или мне побыть рядом? Погоди. Сейчас лягу с тобой. Тебе неудобно? Шерлок уже опустил голову ему на плечо и дремал или делал вид, но весьма достоверный. Джон отмечал для себя, что массаж или звуки льющейся воды смогли успокоить его, Шерлок подумал, что, как бы то ни было, будет с Джоном вопреки всему, включая собственную гордость, и меньше чем через пару минут оба умиротворенно спали.