Имя твое

* * * В Екатеринбург — город Демидовских заводов, барда Александра Новикова (ранние песни которого еще со студенческой юности почему-то преданно любит отец, так что детство мое, считай, прошло под «Помнишь, девочка» и «Город древний»), сказов Бажова и расстрела царской семьи — я еду на конференцию. Вернее, меня туда бессовестно выталкивает начальство со словами: — Тебе для диссертации полезно. Заодно и статью в тезисах опубликуют. На мое трепыхание по поводу запланированных на месяц вперед операций получаю жесткий ответ: — Не рухнет без тебя отечественная медицина. У нас, как известно, незаменимых нет. Еду в поезде и думаю: насчет незаменимых — это утешение или угроза? Впрочем, думаю я в поезде мало — в основном сплю. «Современная медицина: традиции и инновации» — звучит гордо. Наверное, надо переживать, готовиться, судорожно повторять тезисы доклада. А я сплю как сурок. Ну… иногда ем и посещаю туалет. Попутчики под кожу не лезут — чего связываться с сонным овощем? Не храпит — и ладно. Гостиница, в которой нас разместили, оказывается довольно простенькой — ну так никто и не ожидал малахитовых палат. Номер на двоих я делю с немолодым реаниматологом из Уфы. Хороший мужик, душевный, каждый вечер предлагает пойти куда-нибудь выпить, посидеть, пообщаться. Я не иду. Отшучиваюсь, травлю анекдоты про здоровый образ жизни — и не иду. В последние годы я чувствую себя стариком. «Мне ничего не надо, у меня все есть, спасибо, что заглянули». Даже удачно сделанный доклад не вносит изменений в привычное состояние души. Ну… слушали. Ну… задавали вопросы. Визитками после обменивались. Причем среди визиток обнаружилось несколько с именами, перед которыми любой на моем месте как минимум должен был испытывать некий внутренний трепет, а как максимум — неизбывный пиетет. Да я и испытываю. Честное слово! Где-то глубоко внутри. — Ты скучный! — шутит Ильдар Рашидович, старательно прыская на свою сияющую лысину какой-то запашистой гадостью. — Стоило тащиться из Питера, чтобы сидеть в номере! — А разве Коран не запрещает пить? — ядовито уточняю я. — Вино! — смеется он. — Про водку — ни слова. Пойдешь? Отвечаю: — Нет. И держусь весьма стойко до самого последнего дня, когда мне строго говорят: — Возражения не принимаются! Обида будет просто смертельной. Наши дамы никогда тебя не простят. Они велели обязательно привести «этого загадочного мальчика». Большинству «наших дам», с которыми мы сошлись на конференции, общаясь в кулуарах после выступлений, «слегка за сорок», так что для них я, очевидно — «загадочный мальчик». Пустячок, а приятно. К тому же, туманно улыбаясь, в качестве развлечения мне обещают «нечто необычное». Ха! «Необычное»! Честно сказать, я заинтригован. На «необычное» меня можно ловить, как рыбу на блесну. Да и четвертый вечер в номере — это уже явный перебор. И уезжать завтра. Авось, не успею нажраться и натворить каких-нибудь явных непотребств. Хотя первое впечатление местечко, куда меня, нежно приобняв за плечи, волочет Ильдар Рашидович, производит довольно убогое. В принципе чуждое любым архитектурным канонам, кое-как, на скорую руку слепленное, расположенное во дворе, посреди квартала довольно облезлых жилых домов здание, половину которого занимает супермаркет, а половину — клуб с пафосным названием «Золотой дракон». Когда сюрпризом оказывается некое «эротическое шоу» с громким названием «Пламя страсти», я едва не, образно выражаясь, «съедаю собственную шляпу». (Хотя оной у меня никогда в хозяйстве не водилось.) Эротическое шоу! — Стриптиз, что ли? — Сам ты стриптиз, — обижаются дамы. — И вовсе не стриптиз! Там, знаешь, какой солист? Видел на входе афишу? Не видел я никаких афиш. Не имею привычки читать надписи на заборах. «Пламя страсти»! В каком-то захудалом местном клубе с дурацким названием! (Если учесть, что я и в Питере завсегда предпочитаю клубам — родную филармонию. И можете уже начинать швырять в меня тухлыми помидорами!) Чтобы никого не обижать своим чересчур эстетским подходом к делу, начинаю уделять пристальное внимание меню: — Ну а кормят-то тут хоть вменяемо? Оказывается, вполне. Так что я уже успеваю подкрепить свои угасшие силы и даже маленечко выпить, когда в зале слегка приглушают свет и по ушам ударяет музыка. Не та музыка, что до этого исполняла роль ненавязчивого фона, совсем другая. И я узнаю ее. Еще бы не узнать! Барселона! Барселона! А потом на сцену вылетает он — мой сон, мое наваждение. Саша. Я узнал бы его через сто закрытых дверей — только по короткому звуку сорванного дыхания. Но здесь нет ста дверей — вообще никаких дверей и преград! — только искрящийся напряжением воздух. А на Саше ни длинного, в пол, плаща с капюшоном, ни белой безликой венецианской маски — только на узких бедрах нечто, напоминающее золотые стринги. Так что воздух не просто искрит от напряжения, он переливается, будто всполохи северного сияния. Наши дамы (и не наши — тоже) втягивают животы и выпячивают груди, они все в этом, не таком уж маленьком, зале нацелены на него, на Сашу, словно стрелки многочисленных компасов — на Северный полюс. Мужики, кстати, тоже смотрят без отвращения. Но эти, скорее, с исследовательским интересом, будто на некий загадочный артефакт из серии: «Я бы никогда!» — Отлично танцует парень! — бормочет рядом со мной уже порядком набравшийся не запрещенной Кораном водки круглолицый башкир Ильдар Рашидович, неплохой, кстати, судя по его докладу на конференции, реаниматолог. Я киваю в ответ: Саша танцует отлично. Всегда — не только сегодня. Впрочем, сегодня это не совсем танец. Или совсем не танец. Слышали когда-нибудь выражение «чистый секс»? Вот сюда оно ложится как родное. Все — весь чертов зал! — видят перед собою страсть, воплощенную в танце. Даже мой стакан с недопитым коктейлем хочет человека на сцене до полного запотевания. И только я (вот это и называется профдеформацией!) чуть отстраненно отмечаю, что прыжки стали ниже и короче, чем были прежде, что из движений исчезла та божественная легкость, которая когда-то роднила моего Сашу с легконогими духами воздушной стихии. Дело вовсе не в эротике, а в больной ноге. Зачем ты сбежал от меня тогда, глупый мальчишка? Мне хочется встать и уйти. Или напиться до бессознательного состояния. А что? Гостиница недалеко — доволокут. Но это трусость. Потому я просто жду, когда замолкнут последние аккорды музыки («The Show must go on!» — предсказуемо!) и иду к сцене. Вообще-то, я иду к ней не один — к сцене рвется толпа. Можно сказать, именно она, точно волна, и несет меня к нему. К моему Саше. (Кажется, особенно восторженные фанатки даже размахивают некими денежными купюрами разнообразного достоинства. Фу! Куда они их собираются ему пихать, интересно? В золотые стринги или уж сразу — в задницу?) Кстати, из мужиков я в этой толпе не один. Хотя, наверное, трудно сейчас найти кого-то наглее и упорнее меня. Я — танк. Т-14. Страшная сила! У сцены я — первый. И склонившийся в поклоне Саша смотрит мне прямо в глаза. Что бы ни случилось со мной в этой жизни, я всегда буду бесконечно благодарен судьбе за возможность встретиться снова. За взгляд. За… Едва заметное движение подбородком — влево от сцены, на миг опущенные ресницы. Хорошо. Я все понял. Пусть шоу продолжается — а я отступаю в тень. Стайка полураздетых девиц в перьях и блестках, выпорхнувшая на оставленную Сашей сцену, оставляет меня совершенно равнодушным. Что у нас там, слева? Хм… Туалет. Внезапно. Делаю вид, что сосредоточенно мою руки, когда меня обнимают сзади, прижимаются всем телом. — Глеб… Этот хриплый выдох действует, как удар тока. Кажется, я просто хотел поговорить? Дальнейшее воспринимается словно сквозь золотой туман. (Золотыми блестками все еще переливается Сашина кожа, расстегнутый ворот явно впопыхах накинутой и не до конца застегнутой белой рубашки, короткие, уложенные с помощью геля волосы. Так и не отрастил! Короткие волосы у Саши — это жестоко.) Разворачиваюсь, обнимаю, вжимаю в себя. Саша в моих руках — точно птица или пойманный ветер. Мечется, рвется, сам не понимая, чего ему хочется больше: обхватить или оттолкнуть. — Как-то не так я представлял себе наш первый раз… — бормочет он, выгибаясь под моими довольно откровенными ласками. — Не в общественном сортире. Из всего сказанного мой затуманенный желанием мозг выхватывает только «представлял». Он представлял! А уж как я представлял!.. Жадно смотрю на его запрокинутое лицо с полузакрытыми глазами и тенью ресниц на острых скулах. (Или это просто размазанный к концу вечера грим? Плевать! Плевать!) На длинную шею с трогательно выпирающим кадыком. Вот откуда в моей безумной голове это «трогательно»? Взрослый мужик «в районе тридцати», светлая щетина, пробивающаяся к вечеру на подбородке, и… кадык. Трогательный. Откуда? Плюю на все условности и осторожно трогаю напряженную шею губами. Тот самый трогательный кадык. Что там наш первый раз?! Я и первый поцелуй с ним представлял как-то совсем не так. Поцелуй — это ведь в губы?.. Плевать! Кожа под моим языком гладкая, солено-горькая от пота, кадык дергается. Саша тихо выдыхает сквозь зубы: — Блядь! Интересно: это междометье или оценка чьей-то роли в сложившейся ситуации? Я выпускаю его, из последних сил швыряю свое непослушное тело к ближайшей раковине. На полную мощность врубаю холодную воду, горстями плещу ее в свое пылающее лицо и даже удивляюсь, что не слышу шипения, как при попадании капель на раскаленную сковородку. — Глеб… Что происходит? — Какого черта ты все время сбегаешь от меня, а? Бросаешь, как новорожденного котенка в мусорный бак, а сам отправляешься крутить задницей перед… перед… этими?! — Я не бросал тебя! — Да-а?! Забыть так скоро! Может, ты мне свой телефон оставил, а я не заметил? — А ты... ты… Закушенные губы, почти белые от ярости (или от какой-то иной, до боли похожей на нее эмоции) глаза. — Что? — Ты меня даже ни разу не… Ты… только смотришь! Гад! — Я — гад?! Ты сам сказал, что тебя это не интересует! Что, я, по-твоему, насильник?! — Когда это я сказал?! Мы уже, не сдерживаясь, орем друг на друга. Хорошо хоть на наше счастье в туалет никто не заходит. То-то была бы картина! Маслом. Отвечаю на его вопрос тихо, почти устало: — Тогда. Не помнишь? Ты сказал, что асексуал. Объяснить тебе термин? Внезапная быстрая, словно виноватая, но все равно исполненная какого-то сдержанного лукавства, улыбка: — Я солгал. В это мгновение мне хочется его убить. Я даже прячу руки в карманы — от греха подальше. С-сука! — Мне тогда казалось, это весело. — Весело?! Весело?! Вся моя жизнь… Снова плещу в лицо водой. Лед по льду. Прямо чувствую, как тонкая корка вечной мерзлоты обволакивает сердце. — Глеб… — Иди к черту! Промакиваю лицо куском бумажного полотенца, затем зачем-то долго тру ладонями. Черт! Пора заканчивать с этим никому не нужным наваждением. Бросил же я курить!.. — Глеб!.. — Ладно, Саш. Приятно было встретиться. Прости, что… так. Мне завтра на поезд с утра. Возвращаюсь в Питер. — Поезд в Питер отходит в шесть часов вечера. Хоть ты-то не ври. Тебе не идет. — Значит, самолет улетает рано. Или пароход уплывает. Или я, словно Мэри Поппинс, на зонтике. Чего ты хочешь от меня теперь, Саша? — Не уезжай. — Не вижу никакого смысла. Ты опять ускользнешь — как тогда. — Я… — он поднимает на меня глаза. Под ними — размазанный черный грим. Саша выглядит, будто грустный Пьеро — не хватает только нарисованной слезы на бледной щеке. — Я… — Эй, мужики, — в туалет вваливается в умат пьяный парень в расхристанном пиджаке и ломится через нас к писсуарам, — пустите! Не дойду… — Пойдем поговорим у меня в гримерке. Там сейчас никого — их номер, все на сцене. — А о чем нам говорить? — пытаюсь я упираться под аккомпанемент бодрого журчания. — О нас. Ладно. Не сортирная тема. Особенно, если учесть, что никакого «мы» в природе не существует. Будем считать, мне просто светит внезапная экскурсия за кулисы шоу-бизнеса. — Веди. Похоже, Саша в здешнем заведении и впрямь — звезда. Гримерка у него — всего на три зеркала. Только два соседа. Красота! Никакой толпы народа и кучи девочек в блестках и с перьями. — Выбирай любой! — взмах руки, указывающей мне на три придвинутых к гримировочным столикам стула, можно отливать в бронзе. Или в серебре — чтобы потом оно темнело от времени, покрываясь легкой вуалью благородной патины. Сажусь на ближайший. Мне все равно. «Почаще повторяй это себе, Глебушка! Почаще». — Я видел тебя… с этим. — С каким «этим»? — Ну… с твоим. В больнице. Внутренне вздрагиваю. Один разговор с Ильей — и нате вам! Потерянные годы. — Это просто друг. — Я видел, как он тебя… трогал. Друзья так не трогают. За задницу. От Саши сыплются искры — точно от разозленного кота. И мне это почему-то приятно. Ревнует? Вот он… ревнует… меня? Уже полтора года не может забыть Илюшкиного совсем недружеского прикосновения? Вернувшись домой, подарю бывшему любовнику бутылку настоящей текилы, купить которую сам он дико жмотится. Почему бывшему? Потому что мы с ним все-таки тогда расстались, хоть он и бегал от меня пару недель — оттягивал окончательный вердикт. Хорошо, хоть дружбу каким-то чудом нам удалось сохранить. — Вернешься со мной в Питер? — Давай лучше ты просто меня трахнешь. Сердце делает кувырок, точно гимнаст на трапеции. Вот и вся романтика. Саша откидывается на выгнутую спинку своего стула (они тут все одинаковые), подтаскивает к груди согнутую в колене ногу и замирает, словно статуя, полуприкрыв глаза тяжелыми веками. Я могу смотреть на него вечно. Что бы ни изрекали упрямые, чуть скорбные губы, тело его совершенно — и я каждый раз жалею, что, выбрав профессию врача, отказался от возможности стать художником. Писал бы всю жизнь одну модель. Интересно, такое когда-нибудь было в истории искусств? — Ну так что насчет трахнуть? — Извини, — отвечаю я моей несбывшейся любви. — Извини. Но мне этого мало. — В туалете ты казался вполне… готов. — В туалете… — я встаю, подхожу к нему, касаюсь ладонью бледной щеки. Все равно бледной, даже несмотря на не слишком тщательно смытый грим, — в туалете я думал, что нужен тебе. И меня это слегка… дезориентировало. Он хмыкает: — Кто в наши дни употребляет слова типа «дезориентировало»? — Не забывай, моя мама читает стихи в филармонии. Я с малолетства испорчен культурой. — Значит, не будем трахаться? — Не будем, — отвечаю я, осторожно целуя его чуть приоткрытый рот. Это прощальный поцелуй. Саша и сам так же однажды поцеловал меня перед тем, как вскочить в отходящий автобус. Мы — зеркала, отражающие друг друга. — Прощай. Мои коллеги шумно веселятся в общем зале. Мой счет давно оплачен. У меня больше нет здесь долгов. Я забираю в гардеробе пальто и выхожу на улицу, оставляя позади свою любовь, свою мечту, свою юность. Своего Сашу. «Имя твое — птица в руке…» Мои руки не созданы для того, чтобы держать в ладонях птиц. Руки хирурга-ортопеда — это почти что руки мясника. Или, на худой конец, столяра. Приеду — займусь ремонтом на даче. Давно пора поменять обрешетку балкона. В гостинице я не сплю, слоняюсь до утра по номеру, остро жалею, что однажды бросил курить. Едва дождавшись, когда рассветет, сдаю номер, пью кофе в какой-то довольно паршивой забегаловке, затем — гуляю по центральному проспекту, названному так же, как и тысячи улиц в других городах — в честь вождя пролетарской революции. Добредаю до Исторического сквера, посещаю Картинную галерею с неизменным аттракционом для туристов — Каслинским павильоном, а потом тащусь в сторону вокзала. Когда я вхожу в него — на часах всего два, но больше развлечений на сегодня у меня не запланировано. Нахожу свободное место в зале ожидания и усаживаюсь ждать. Все логично, не так ли? Что-что, а ждать я умею. Можно сказать, успел стать практически чемпионом в этом виде спорта. Чего я ждал все эти годы? Да кто же меня знает! Не дождался. Теперь вот жду поезда. Подремать, что ли? — Здесь свободно? — Занято. — А я думаю, что свободно. Этот голос я узнал бы из всех голосов мира. Саша. — Что ты здесь делаешь? — Жду. — Чего? — Поезда в Питер. Зеркала мои, зеркала! — Странно, вчера мне казалось, что у тебя совсем другие планы на ближайшие пару сотен лет. — Полагаю, мне сделали предложение, от которого я не смог отказаться. Удивительно! Услышь я от него что-нибудь подобное еще вчера — совершенно сгорел бы от восторга и осыпался пеплом к его ногам. Но сегодня… Сегодня я не чувствую ничего. Даже удовлетворения. Спрашиваю вежливо: — Как билеты-то исхитрился купить? Пожимает плечами. — Плацкарт. Боковушка возле туалета. Не переживай — прорвемся. Я не говорю ему, что вовсе не переживаю — просто наклоняю голову. Мы едем в Питер в одном поезде. У него в руках — легкая сумка. Как раз на неделю сойдет. — Как тебя отпустили? — Со скрипом. Но я у них на «черном нале» — зарплата «из ручки — в ручку». Плюс чаевые. Никакой финансовой мороки. Как там у тезки? Мы вольные птицы! Пора, брат, пора!.. — Надо же, а я думал: стихи — это моя прерогатива… — «С кем поведешься…» Впрочем, не слишком-то задирай нос — я тоже учился в школе. За таким вот бессмысленным трепом мы и дожидаемся поезда. Вежливо киваем друг другу. (Меня не покидает мысль, что Саша ждет каких-то особых слов, какого-то тайного знака, но я его не подаю.) Садимся в разные вагоны. Я сильно надеюсь хотя бы немного поспать в пути. О Сашиных надеждах мне не известно ничего.