Имя твое

* * * — Глеб! Старостин! Там тебе больного привезли. Спустись. «Глебушка не хочет спускаться вниз. Глебушка хочет хр-п-п-п…» — Глеб! Голос у моего сегодняшнего напарника, Виктора Семеновича, точно та самая иерихонская труба. Попробуй не проснись! Вздыхаю. Я нынче — самый молодой, остальные — Виктор Семенович с Толяном — сильно старше, можно сказать, почти деды. Мне, стало быть, и бежать. Проклятое дежурство! Хоть бы раз удалось поспать по-человечески! — Что там у вас? — киваю фельдшеру, нехотя принимая у него из рук документы. Лицо до чертиков знакомое — не в первый раз к нам возит. Кажется, мы даже как-то вместе на чьем-то дне рождения квасили. У него еще девушка в нашем отделении работает. Девушка — Юля, а он? Игорь? — Представляешь, театр на гастроли приехал — прямо со сцены забирали. Впервые со мной такое. — Театр? Какой театр? Дед, что ли, древний опять ногу подвернул? Таскают с собой стариков на гастроли… Или же какие-то олухи сверху вниз сиганули? На трапециях качались? Новаторы-авангардисты! — когда я научился так отвратительно ворчать? — И не дед вовсе! — смеясь, машет рукой Игорь. Или Виталик? — Представляешь, молодой совсем парень. Прыгнул, споткнулся — гипс. Доплясался, короче. «Доплясался», — все еще крутится у меня в голове, когда я подхожу к лежащему на каталке пациенту. Даже сквозь почти смертельную бледность и прожитые врозь годы я не могу не узнать этого лица: тяжелых век, закушенных губ и чеканного профиля. — Здравствуй, Саша. — Блядь! — устало роняет он и открывает глаза. — Глеб, это ты? Так странно… Мы не виделись с ним… сколько? восемь лет? А узнали друг друга мгновенно: с первого взгляда, с первого слова. Другое дело, что на лирику у нас сейчас совсем нет времени. Перелом у Саши, если верить рентгеновскому снимку (а с чего бы мне вдруг ему не верить?), довольно отвратительный: мало того, что сам по себе болезненный, так еще и со смещением. — Я, — отвечаю, стараясь выглядеть профессионально спокойным и собранным, тогда как все внутри меня в это время взрывается и разлетается, будто какая-нибудь чертова смертельная шрапнель. — Как же ты так, а? — Неудачно приземлился, — кривит он губы в знакомой полуулыбке. Только раньше мне виделись за этим высокомерие и отрешенность, а теперь — попытка скрыть боль. Что ты, Саша, зачем же скрывать что-то от меня? — Тогда — поехали, пациент! Ставлю последнюю закорючку в бумагах Игоря-Виталика, машу ему на прощание рукой и сам берусь за каталку. У Гули, молоденькой санитарки приемного отделения, делаются круглые глаза. Поясняю зачем-то: — Это мой друг. Она быстро-быстро кивает. Не удивлюсь, если завтра вся больница будет в курсе, что доктор Старостин сам! своими собственными ручками затаскивал каталку с больным в лифт. Катим с Гулей вместе. Подумаешь! Я, покуда в меде учился, кем только ни подрабатывал — даже в морге санитаром. Меня теперь субординацией не напугать. Особенно, когда дело касается тех, кого я… А вот об этом мы подумаем после дежурства. Едва успеваю отдать распоряжение о палате, куда поместить пациента (есть у меня свободное место в сильно блатной «двушке» — словно аккурат для этого случая), как меня снова зовут вниз: принять больного и расписаться. А потом опять. И опять. И снова… На вытяжку Сашу укладывает Толян — и за одно это я начинаю его тихо ненавидеть. Хотя при чем тут он? Просто такое у нас распределение обязанностей. Когда я, находясь уже совсем на последнем издыхании, вползаю в палату, дыша тяжело, точно страдающая астмой старая черепаха, Саша спит и тени от ресниц дрожат на его бледных щеках. В прошлом я отдал бы все на свете, чтобы однажды получить возможность быть рядом с ним спящим. Теперь же — даже еще больше за то, чтобы он никогда не падал на этом своем спектакле и, соответственно, никогда не попадал к нам. Минут пять я позволяю себе смотреть на него, а потом ухожу к себе. Думаю, Саше не понравилось бы, что кто-то видел его настолько беспомощным. Все-таки во сне люди удивительно открыты и беззащитны. По какой-то великой, даже можно сказать, вселенской справедливости, мой возлюбленный диванчик до сих пор никем не занят. Похоже, воспользовавшись затишьем, господа-товарищи слиняли этажом ниже к очаровательным дамам, по всей видимости, дежурившим нынче в отделении абдоминальной хирургии. Однако диванчик, еще совсем недавно казавшийся мне желаннее райского облака, сейчас вовсю давит на все впуклости и выпуклости моего бедного тела, будто некий злыдень засыпал ему под обивку пару кило сушеного гороха. Такая вот растакая я нынче у нас принцесса! Глебушка больше не хочет спать. Сильнее всего на этом гребаном свете Глебушка желает, чтобы там, на небе, все-таки обнаружился хоть какой-нибудь бог, всемогущий и милосердный, способный вернуть моему ангелу возможность танцевать. * * * — Я. Не могу. Его. Оперировать. — Глеб! Заканчивай истерику! Вернувшийся с очередной операции Виктор Семенович снимает шапочку, устало проводит рукой по лбу. Не случайно отношение к хирургам-ортопедам у врачей других специализаций… странное. Дескать, они (то есть мы) скорее работяги-сверлильщики, слесари-технари, чем врачи в возвышенном толковании этого слова. Наша работа и впрямь тяжела и грязна. И вдохновение в ней играет совсем мизерную роль. Собирай обломки, точно пазл, сверли, втыкай спицы, закрепляй пластины, закручивай, чтобы ничего не слетело. Как на заводе у станка в каком-нибудь цеху. — Не могу. Пожалуйста! — Глеб, ты и сам прекрасно знаешь, что лучший специалист по голеностопу у нас именно ты. Даже диссертацию пишешь. — А у вас зато опыт. Ну пожалуйста! Я готов унижаться, клянчить, выглядеть бледно. Даже на колени, пожалуй, брякнулся бы, если бы оно помогло. Фиг вам! Семенович непоколебим — точно базальтовая скала. — Но разве оперировать близкого тебе человека не есть нарушение врачебной этики? — в отчаянии вопрошаю я. — Душа моя Тряпичкин! — почти нежно улыбается мне эта тварь. — Нет на сей счет никаких специальных правил. Не будь занудой! Этот мальчик тебе, к счастью, не жена, не сын и не брат. Остальное — ерунда. «Он ближе, чем жена, сын или брат», — хочется швырнуть мне ему в лицо, но я молчу. Слова кончились. Может быть, стоило в юности посещать не филармонию, а какой-нибудь дискуссионный клуб?.. — У меня руки будут трястись. Он насмешливо смотрит на мои сильно поднакачавшиеся на тяжелой физической работе лапищи и изгибает бровь: — Вот эти, что ли? — Сволочь! — Глеб, у меня операции расписаны на месяц вперед. Твой мальчик… он может ждать месяц? Этим «твой мальчик» он меня окончательно добивает. Нет, у нас в отделении, если что, никто не в курсе. Шифруюсь я — Штирлиц обзавидуется. Но вот… что-то, видать он в моей некрасивой истерике все же разглядел, Виктор Семенович. Хорошо, хоть серьезных оргвыводов не сделал. Мне только сейчас скандала с разоблачением в родном коллективе не хватало! Саша — вот главное. И чего тогда, спрашивается, я тут херней страдаю? — Ладно, убедили. Буду готовиться. — От-то ты молодец! И я готовлюсь. По сути, мне предстоит довольно простая, я бы даже сказал, банальная операция: сложить, просверлить, зафиксировать. Все как обычно. Необычно в ней только одно: Саша. Он лежит в своей палате, не отвечает на подколки шумного соседа — лучшего друга кого-то из больничной администрации. Говорю же, блатная палата! Лежит и смотрит в потолок. Думает. И я даже знаю, о чем он думает. Получится или нет вновь вернуться на сцену? Сможет ли он снова танцевать? Даже если операция пройдет как надо, это почти полгода на реабилитацию. А для танцора, насколько я понимаю, полгода без ежедневных упражнений и всяких там прыжков-растяжек — практически смертный приговор. Или я все драматизирую, потому что он — не просто какой-нибудь левый танцор? — Саша! — А, вот и ты… Хай! — Ты подстригся, — почему-то это первое, что вылетает у меня после долгой-долгой разлуки. Знакомо дергает уголком рта. Раньше усмешка, получавшаяся в ходе этого дерганья, казалась мне надменной, а сейчас, с высоты своего жизненного опыта, я отчетливо вижу скрывающуюся за ней неуверенность. Как много мне еще предстоит узнать о нем? — Волосы мешали танцевать. Мне хочется спросить его: «Как ты жил все эти годы… без меня?» — но я отчетливо понимаю, что не имею никаких прав на подобные вопросы. У каждого из нас давным-давно своя взрослая жизнь. И то, что я так и не смог его отпустить, в конце концов — только мои проблемы. — Не знал, что ты в городе. Вроде бы о гастролях «Новой оперы» не сообщали. — Да я давно уже не у них. Не срослось. Ушел в антрепризу. «Балеты Баланчина», слышал? Слышать-то я слышал, только вот, в силу своего скудоумия, никак не связал с ним. — Мы «Весну священную» поставили, представляешь? И «Полуденный отдых фавна»… Честно признаюсь: — Из «Фавна» я знаю только рисунок Бакста. Ухмыляется в ответ. — Да, я помню, что ты больше… по поэтам. Возвращаю ему улыбку и произношу заговорщицким шепотом: — Имя твое — птица в руке, Имя твое — льдинка на языке… — чтобы уловить тот обалденный момент, когда на его бледных скулах начинают проступать пятна совершенно восхитительного румянца. Помнит? Помнит! Господи, он помнит! — Глеб… Ты ведь меня починишь? Я смогу потом танцевать? — Конечно, сможешь! Что за упаднические настроения! — Понимаешь, если сейчас не вернусь в строй — считай, вся карьера псу под хвост. Там, следом за мной, туева куча юных дарований. И все жаждут славы. — А ты не жаждешь? Какое-то время он молчит, потом все-таки отвечает: — Слава — это иллюзия, Глеб. Глупая чертова иллюзия для наивных дурачков. Или просто я вопиюще бездарен. Вспоминаю, как он взлетал над сценой заштатного ДК под «Барселону», и накрываю его руку своей. — Поверь мне, ты вовсе не бездарен. — Я очень хочу поверить, знаешь? По сути, мне больше ничего не остается, кроме как верить тебе. — И тут же, без перехода: — Будешь меня оперировать? — Буду. А ты хочешь, чтобы именно я?.. — Сестры говорят, ты лучший. Вот такие пирожки с котятами… У каждого из нас своя минута славы. И своя расплата за эту минуту. — Я постараюсь, Саша. Светлый, очень серьезный взгляд — в упор. — Ты уж постарайся. Собственно, на этом наш разговор можно считать законченным, но мы еще перебрасываемся несколькими ничего не значащими фразами из серии «о природе, о погоде», а потом он решается спросить: — Когда операция? — Послезавтра. Ты тут морально готовься, что ли. Саша улыбается в ответ — мой стойкий оловянный солдатик: — Всегда готов! * * * Во время операции руки у меня не дрожат. Все-таки правы те, кто говорят, что, мол, профессионализм не пропьешь и… гхм… не протрахаешь. На самом деле я запретил себе думать, что это — Саша. Просто очередной пациент, очередная сломанная кость, очередная операция. Рутина. Главное — заранее все продумать и просчитать. Нарисовать себе схему. Проверить наличие инструментов. А то в прошлый раз куда-то задевалось страшно нужное сверло. Пришлось на ходу импровизировать. Импровизация движет медицину вперед, она штука довольно прикольная. Но не сейчас. Не с Сашей. Поэтому лично проверяю все сам, вызывая обиженный взгляд ассистирующей медсестры с красивым именем Мария. Дескать, недоверие и все такое. Она тоже специалист со стажем, но… лучше я потом извинюсь. Саша улыбается мне молча, и от того, что его улыбка выглядит испуганно и неловко, у меня на миг холодеет где-то в районе сердца. Решительно запрещаю себе смотреть куда-то помимо операционного поля. Вообще, зря я так рано пришел. Мое дело войти, когда все будет готово, и сделать, как надо. Но это Саша. Где там в моей дурной голове положение «выкл.»? Надеюсь только, что это как раз тот случай, когда рутина мне в помощь. Помыть руки. Обработать. Затем — халат и перчатки. Анестезиологи уже при деле. У нас отличные анестезиологи. Просто замечательные! И наркоз, введенный в позвоночник, не обернется для Саши вечным параличом. Я должен в это верить. Обязан. И я верю. Саша... Не смотреть! Только на ногу. Ноги у всех одинаковые. Или нет?.. В ближайшее время я просто обязан думать именно так. Только так. Не человек — нога. Нога зафиксирована и лежит на управляемом турникете. На переднюю часть стопы надели стерильную хирургическую перчатку. Все, готов. Можем начинать. Как там сказал первый советский космонавт Юрий Гагарин? «Поехали!»? Дальше — как во сне. В таком странном, мутном сне, где ты бесконечно повторяешь одни и те же давно набившие оскомину действия — и никак не можешь проснуться. Разрезаю. Прижигаю. Убираю гематому. Вправляю перелом. Ассистирует мне Толян. (Для кого Толян, а для кого и Анатолий Борисович, отличный хирург, уважаемый специалист. Пытались мне нынче в ассистенты кого-то из студентов-шестикурсников навязать, но я не дался. Сашина нога — не поле для экспериментов.) Сверлю отверстия. Каждый раз странное ощущение, точно делаешь на даче ремонт. Дальше и вовсе похоже на детский конструктор. (У меня был такой: металлические пластины с дырками для соединительных шурупов. Отличная штука, скажу я вам!) Пластина с шестью отверстиями накладывается на поверхность кости. Пока Толян удерживает пластину, моя задача — вкрутить винты. Затягивать их следует медленно, при тщательном контроле промежутка между отломками кости. Нужно вернуть стабильность лодыжке. Беру таранно-малоберцовый синдесмозный винт (Наши мужики, кстати, таким образом проверяют степень опьянения: если можешь бодро, не путая слова, несколько раз проговорить на скорости: «Таранно-малоберцовый синдесмозный винт. Таранно-малоберцовый синдесмозный винт. Таранно-малоберцовый синдесмозный винт», — значит, связь с реальностью еще не утрачена. Не можешь — пора закругляться. Хороший метод. Точный.) и вкручиваю его через пластину. Потом через шесть недель я этот винт удалю. Сшиваю связки. Активный дренаж. Внутренние и наружные швы. Потом еще и гипс наложат. Но это – потом, после. Совсем уже мелочи. — Всем спасибо! Это просто работа, да? Если сегодня я все сделал правильно, то Саша будет танцевать. Правда, есть еще такая штука, как реабилитационный период. * * * На следующий день Саша не спрашивает меня, насколько удачно прошла операция. Улыбается, сверкая зубами, шутит. Я говорю, что все хорошо. Он отвечает, что верит. Но я знаю: просто делает вид. Может, на сцене он и талантливый актер (хотя, как мне кажется, балет и драма — все же слишком разные грани сценического таланта), но здесь и сейчас я ему не верю. Саше страшно. И я изо всех сил пытаюсь уменьшить этот страх. Не изгнать, нет. «Вся королевская конница, вся королевская рать», подозреваю, нынче не справятся с этим непростым заданием. А я… Я просто прихожу, сажусь на край кровати и говорю. Про то, как прошла операция. Сколько подобных операций мы проводим за год. (Мно-о-о-го!) Как люди после этого возвращаются к привычной жизни. (Был, кстати, даже один фигурист. Обойдемся без имен. Так он, выйдя от нас, потом даже Олимпиаду выиграл. То-то же!) Вспоминаю смешные случаи из практики. («Однажды медсестра подвинула стойку с капельницей, а бутылка с нее сорвалась и упала прямо на голову пациенту. Хорошо, он успел ее поймать».) Кроме меня Сашу никто не посещает. В первый день после того, как его к нам доставили, была довольно большая компания — видимо, коллеги. Они ушли, а Саша потом до ночи лежал, уткнувшись лицом в стену. Когда я все же до него докопался по поводу данного приступа скорби (о ноге он, конечно, тоже переживал, но не столь… драматично), ответил: — Они уезжают завтра. Понимаешь? И мою партию будет танцевать Артурчик из второго состава. Незаменимых нет. Или как там? «Лес рубят — щепки летят»? Похоже, что я — та самая щепка. Я уверяю его, что он — не щепка, а птица, что он вернется на сцену и все будет хорошо. Что он снова сможет летать. Он кивает. Я чувствую, что на сей раз уже он мне не верит. Значит, буду верить я — за нас двоих. Хотя и принято считать врачей жуткими циниками, которые «ни в бога ни в черта», но на самом деле у нас без веры в конечный результат никак нельзя. Я уже планирую, что предложу ему пожить у меня после операции. Подыщу ему самого лучшего в Питере врача-физиотерапевта. (Есть у меня несколько подходящих кандидатур в записной книжке.) Мне ничего от него не надо. Только бы он был рядом, только бы он снова смог выйти на сцену. Только бы… только бы… Нет, неправда! На самом деле я почти до боли хочу возможности своего присутствия в его судьбе. Рядом, если не вместе. Стать неотъемлемой частью его жизни. Ждать его дома и готовить ужин к его приходу. (Интересно, эти, которые танцуют, они что-нибудь да едят?) Касаться его руками врача, если нельзя — любовника. И однажды… может быть… увидеть, как растает лед, сковывающий его сердце. (Или не увидеть, да. Иногда мне кажется, что это совершенно не важно.) — Пойдем погуляем. — Издеваешься? Я сегодня ночью в сортир поперся. Герой, че, на костылях. И, конечно, навернулся от души. Грохоту было! Больше всего испугался, что снова ногу покалечу. Нянечки в ужасе сбежались… А ты говоришь «погуляем»… Про ночной «шум» я знаю — уже доложили добрые люди. Но все равно: лежать и не двигаться при проблемах с конечностями — последнее дело. Мышцы совсем забудут, на кой они нужны. Да и до осложнений с легкими можно долежаться. Поэтому я безжалостен: — Гулять ты будешь при свете дня. Со мной в качестве страховки. Поверь, я не дам тебе навернуться. Если бы потребовалось, я бы носил его на руках. По роду деятельности я сильный. А Саша… Саша и прежде был похож на гордую, длинноногую и длиннокрылую птицу, а уж сейчас, когда он почти ничего не ест, и вовсе — кожа да кости. А косточки у него изящные и хрупкие (чтоб им!). Птичьи. Но катание на руках Саше нынче не прописано, а прописано совсем наоборот. И я не оставлю его в покое, пока он не сдастся. Если надо, я могу быть жутким занудой. — Ладно, — соглашается наконец Саша. — Черт с тобой! Пойдем. И мы идем. Вернее, медленно тащимся по скользкому линолеуму освещенного солнцем коридора. Я всей своей дубленой шкурой ощущаю Сашин страх, его ужас при мысли о возможности падения. Мне даже кажется, что от болезненно острого сопереживания короткие волоски у меня на загривке отчаянно встают дыбом. Но я не протягиваю руки, чтобы поддержать ковыляющего на своих костылях Сашу. Он должен научиться ходить один. А я… Я буду рядом. И, кстати, нам пора поговорить. — Послушай… — начинаю я, осознавая вдруг, что где-то по дороге растерял все слова. — Что ты планируешь делать после больницы? — Вернусь в Москву? — отвечает он с отчетливой интонацией вопроса. — Первое время придется непросто. У тебя есть кому за тобой присмотреть? Кажется, если он сейчас скажет: «Есть», — я попросту сдохну на месте. — Зачем? — ершисто отзывается мое сердце. — Я и сам справлюсь. Справлялся же до сих пор. Похоже, мне будет позволено еще чуть-чуть пожить. — До сих пор у тебя было целых две ноги. — К маме поеду. Все равно это ненадолго. Подумаешь! Саша топорщит свои иголки-колючки, точно кактус, забытый хозяином в покинутом доме, а мне хочется сказать ему: «Я стану для тебя мамой, сиделкой, ковриком под ногами. Ты больше никогда не будешь один». И я уже открываю рот, чтобы брякнуть какую-нибудь несусветную глупость, когда сзади раздается: — Глеб! Старостин! А я тебя ищу-ищу. Такая уж у нас с Илюшкой жизнь: мы все время друг друга ищем в бесконечных коридорах нашей больницы. Илья — рентгенолог. Отличный, кстати, рентгенолог. А еще — мой друг. И по совместительству — любовник. А что еще остается делать двум женатым на своей работе геям на этой холодной, неласковой питерской земле, если совершенно нет времени шататься по клубам и заводить новые знакомства? Мы оба знаем: это не любовь. Но вместе нам хорошо, тепло и… удобно. — А я тебе снимки принес. Ты просил побыстрее. Очевидно, что ему нет ровно никакой необходимости лично таскать снимки со второго этажа на четвертый. Да и срочности, по правде сказать, тоже нет никакой. Просто мужик соскучился. Свиданий у нас не было… Да вот с тех самых пор, как в отделение привезли упавшего на сцене танцовщика. — Извини, — говорю я Саше и отвожу Илью к окошку, чтобы якобы взглянуть на рентгеновские снимки, которые он и впрямь сжимает своими изысканно-тонкими пальцами, словно главное и единственное оправдание… всего. — Глебушка… — жаркий шепот почти мне в ухо. — Ты куда-то пропал… — А позвонить? — не слишком-то ласково отзываюсь я. Да, мой косяк: надо было раньше как-то разрубить этот чертов гордиев узел. Но… То ли времени не хватило, то ли решимости. Любовника потерять не страшно, когда есть ради чего. Ради кого. Но вот друга… — Как будто у тебя когда-нибудь бывает включен телефон! Опять горишь на работе? — усмехается Илья. Мне всегда нравилась эта его улыбка: открытая, солнечная. Мальчишеская. — Нет уж, мы лучше ножками-ножками. Ручками-ручками… — его ладонь как бы невзначай оглаживает мой халат со спины — и чуть ниже. Привычным ласкающим жестом. Никого вокруг нет, никто не увидит. Никто. Кроме Саши. Впрочем, он тоже не увидит, если не будет смотреть. А он ведь не будет? Ему ведь все равно? Он вообще-то собирается к себе в Москву. Делаю несколько шагов в сторону от Ильи и оглядываюсь через плечо: так и есть, Саше на нас глубоко наплевать. Внимательно изучает висящую на стене инструкцию по эвакуации в случае пожара. Ну и ладненько! — Я позвоню тебе. Сегодня. Обещаю. Раз взглянув на Сашу, я уже не могу оторвать глаз. Мне хочется, чтобы Илья ушел. Чтобы его не было здесь со мной. Может быть, даже, чтобы его вообще никогда не было. — Ловлю на слове, Старостин. Не обмани моих ожиданий. — А то ты меня не знаешь! Он смотрит как-то странно, словно предчувствует все, что произойдет между нами в дальнейшем. Дружба там или любовь — а резать по живому всегда больно. Даже если ты профессиональный хирург. — Что, пойдем дальше? — спрашиваю я у Саши, когда Илья скрывается за дверью отделения. — Отчего же не пойти? — легкомысленно вздергивает подбородок Саша, поудобнее ухватывая костыли. И мы продолжаем свой неспешный путь по освещенному солнцем коридору. Вечером звоню Илье, и мне приятным женским голосом сообщают, что «телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Я несколько раз повторно набираю знакомый номер, но результат остается прежним. Назавтра мы снова гуляем с Сашей по коридору и треплемся ни о чем. Только вот именно мне почему-то тяжело дается прогулка: суставы ноют, голова раскалывается. К вечеру становится понятно: ОРВИ. Меня трясет. Температура – за сорок. Всегда так болею – с самого детства. Разумеется, перенести на ногах – не выход. Да и не тащить же проклятущую заразу в отделение! И так страшно: вдруг успел кого-то из пациентов обчихать: Кого-то?.. Врача вызываю на дом. С остальным разбирается примчавшаяся на зов мама. Я медленно уплываю, как та бригантина, что поднимает паруса «в флибустьерском дальнем синем море». Прости, Саша… А через неделю, когда, наконец, бешено поздоровев и получив о том соответствующий документ, я залетаю в Сашину палату, чтобы привычно сопровождать его на очередную прогулку, мне сообщают, что он уехал. — Как уехал?! — почти ору я на собственного завотделения, напрочь позабыв про всяческую субординацию. — Выписался и отбыл, — спокойно отзывается тот. Он вообще мужик спокойный. Работа у хирургов нервная, график напряженный. Подумаешь, у кого-то из подчиненных опять крышу снесло… — Куда отбыл? И когда? — уже чуть тише спрашиваю я. В самом деле, чего теперь орать-то? — Вчера вечером. А куда — вот уж не знаю. Домой. Мама за ним приехала. Она и забрала. Ты на больничном был, а они на поезд торопились. Так я им все документы оформил и рекомендации написал. Глеб, у тебя все в порядке? — Все в порядке, спасибо, — киваю я. Сердце — точно надувной резиновый шарик, из которого какой-то шутник выпустил воздух, ткнув в него тонкой блестящей иглой. Или кинув глупую игрушку на кактус. Но до этого, собственно, никому нет никакого дела. Даже мне.