Мои тридцать три года

Наверное, самое странное и неизведанное явление, какое только может быть — время. И как бы мы не хотели остановить его или вернуться в прошлое, у нас не полочиться… а может и выйдет. Повернуть время так, как хочешь ты сам не получится, зато получится вернуться на строго определенный промежуток времени, в строго определенный год. Так, по крайней мере, говорил мне дядя Йонас, пытаясь объяснить, что и почему происходит в Виндене. Мне тогда вспоминалась одна песня. Там пелось: «Наркотики! Наркотики! Дай мне наркотики!*» — и, должна признать, дядя Йонас выглядел таким одержимым своей историей, своими мыслями, что действительно становился похожим на наркомана, старающегося уговорить меня дать ему в долг очередную дозу. Мама. Без понятия, что с ней сейчас, что она чувствует и где находится. Не уверена в том, что она пошла в полицию, не уверена, что ей вообще не наплевать, учитывая то, что Мария заболела и она крутится вокруг нее. Даже не знаю, что теперь происходит у нас в семье, но год для путешествий во времени явно не лучший, вот только, единственный возможный. Не знаю, почему дядя Йонас не поговорил с собой сам, раньше же проворачивал, но сейчас я была послом, хотя больше подойдет «вестником армагеддона», и это было бы даже интересно, если бы не пугало до предсмертной трясучки. «Мама, мы все попадем в Ад. Мама, мы все попадем в Ад! Я пишу это письмо и хочу, чтобы у тебя все было хорошо… Мама, мы ведь все попадем в Ад**» — и это самые подходящие сейчас строчки, потому что Ад скоро начнется и в него попадут все, кто рядом со мной в этой комнате, вот только роли собьются и безумным стариком будет вовсе не (имя старика), многие возьмут себе приставки «дядя» и «тетя», а наставник вырастет и отправит меня сюда, чтобы я помогла ему изменить Винден и закрыть проход в Ад.

***

Не думаю, что Магнус сам понял, что ляпнул. Только он закончил говорить, как тут же растерянно моргнул и как-то испуганно посмотрел на меня, словно панически крича «не соглашайся». И только я открыла рот, как мадам Нильсен сказала мужу принести в комнату Магнуса раскладушку. — Ты придурок? — воскликнула Марта и, возмущенно всплеснув руками, ушла, качая головой, и явно матеря Магнуса. Мы остались один на один. Йонас копошился в прихожей, старшие Нильсены ушли доставать раскладушку, а Марта уже скрылась на втором этаже. И это было отвратительно. Магнус смотрел на меня так пристально, что я физически ощущала этот тяжелый взгляд, а сама не знала, за что глазам можно зацепиться и неловко бегала ими из угла в угол. Не знаю, хотел он что-то спросить, сказать, может, наорать, но я очень надеялась, что хотел, потому что каждая секунда такого молчания была мучительной. — Почему ты так на нее похожа? — На кого? — мгновенно выпалила я заученную с дядей Йонасом фразу и бросила на Магнуса быстрый взгляд. — На Франциску. — уточнил он, продолжая сверлить меня взглядом. — Вы с ней почти близняшки. Кто ты ей? — Магнус шагнул ближе, но я, как и учил дядя Йонас, осталась стоять на месте, как бы сильно не хотелось убежать и спрятаться, забиться в самый далекий угол и никогда не вылезать, лишь бы избавиться от этой неловкости. — Отвечай. — Магнус сделал еще шаг и я все же отшатнулась. Мне было действительно страшно, очень страшно открыть рот и ляпнуть что-то не то, нарушить три времени одновременно и окончательно все испортить, потому что к такому напору я была неготова, все вылетело из головы. И вот, когда я уже продумала наперед все худшие варианты развития событий, с лестницы раздались спасительные шаги. — Мы поставили раскладушку, — измученно и бледно улыбнулась мадам Нильсен, — Поднимайся, Магнус тебя проводит. Еще я положила на комод пару сменных вещей... — Спасибо, — все, что я смогла выдавить, пока взгляд Магнуса буравил мне спину. Юноша (так непривычно не называть его "дядя") шел за мной и я хотела сжаться в комочек под его пристальным взглядом, вон в том углу в конце коридора спрятаться и не вылезать. Я привыкла, что перила в доме Нильсенов дубовые, что обои желтовато-зеленые, что на полу полно пушистых ковров, и видеть сейчас покрытую новым лаком ель, сизые стены и голые доски паркета было безумно странно - я открывала этот дом совершенно с другой стороны. Это так странно... Весь этот год, все рассказы, но самая странное, наверное, то, что будущий хозяин дома не попытался отговорить родителей сделать перила из столь нелюбимой ели.