Утопающий

Бледное солнце медленно скрывается за горизонтом, слепыми лучами скользя по давно остывшей земле. Ветер — промозглый, по-осеннему холодный и мерзкий — забирается под одежду, поднимая волоски на теле дыбом. Хокаге зябко передергивает плечами, глядя в вечернее небо. Облака разгоняются, скользя по нему наперегонки, пытаются догнать прячущееся солнце и хотя бы еще немного понежиться в его — лишь совсем чуть-чуть — теплых объятиях. Деревня тихая и пустая, хоть сейчас и не слишком поздно. Все укрылись по домам от непогоды, скрашивая холодный вечер веселыми беседами в тёплом семейном кругу. Ведь это только во время войны, в битве с большим и злым врагом — вы все одна большая и дружная семья. В мирное время — у каждого есть своя. Почти у каждого. Вежливо кивая встреченным на улице запозднившимся жителям, он направляется к выходу из деревни. Охранники молча кланяются, пропуская его наружу, со скрипом отпирая и запирая за спиной ворота. Тут всего пара километров, но когда идешь вот так вот — медленно — кажется, что идти целую вечность. Тело тяжелое, как будто налитое свинцом, и дорога — покрытая ватой. В ней застревают ноги, их засасывает — наверное по-щиколотку — как в зыбучие пески или в трясину — не давая идти. Но он все равно упрямо переставляет задеревеневшие конечности, направляясь все дальше и дальше. Мемориал все такой же — серый и грузный, одинокий под сенью леса. Пёстрый розовый букет лежит на нём, как вырванный из контекста, из другой реальности, из другого мира. Яркий и светлый, цвета надежд и счастливого будущего. — И правда. Рин же вроде любит пионы… — он поднимает лицо к небу, подставляя его последним светло-желтым осенним лучам. Они скользят по нему, прощаясь до завтра, и скрываются вместе с солнцем за горизонтом. Сразу же становится темно и серо. Еще более серо, чем было минуту назад. Какаши грустно усмехается, укладывая рядом свой букет. Красивые синие васильки и еще что-то — он не разбирается в цветах, но точно знает — Рин бы понравился и этот. Складывает ладони друг с другом и закрывает глаза. — Рин, прости, что давно не приходил, — время плещется незримыми волнами, накатывая на действительность, перемешивая ее с мыслями, чувствами, воспоминаниями. Какаши садится рядом с мемориалом, прислоняясь к нему боком. Холодный мрамор пронзает тело неприятной искрой, но Какаши не ощущает этого — просто переносится в свой собственный внутренний мир, в котором перед ним стоит напарница — улыбаясь и махая ему маленькой рукой. Он давно не заходил. Не было времени — дел у Хокаге невпроворот. Почти неделя мира уже прошла — всякая беготня с договорами с соседними странами и деревнями, пересчет потерь, составление планов восстановления и развития. Куча бумажной волокиты — ни минуты свободной не было. Он зарывается рукой в отросшие светлые пряди, прикрывает глаза и виновато произносит: — Прости, это, конечно, неправда. Не мог собраться с силами, чтобы прийти. Ветер поднимается с новой силой, порывом взвивая опавшую желтую листву, закручивая ее на манер маленьких воронок торнадо. — Ты слышала? Мы покончили с войной. Страны объединились в союз. И я теперь хокаге, — он откидывает голову и хрипло, невесело смеется в вечернюю темень. Смех обрывается так же резко, как начинается, скребя по пересохшему горлу. Он выпрямляется и снова переводит взгляд на мемориал. — Как будто ворую у кого-то его мечты, да? Тихо. Голос снова разрезает темноту, бархатисто закручиваясь в такие же маленькие воронки и уносясь куда-то вверх, к первым проступающим на вечернем небе звездам. Он все так же сидит, скрестив ноги и рассказывает про войну, про армию воскрешенных, про Минато-сенсея, про Наруто, про Гая, про союз деревень, про всё-всё-всё. С каждым словом, с каждым новым эпизодом войны, в котором проскальзывает новый человек — в груди все больше и больше сжимает. Все внутренности — лёгкие, пищевод, сердце — скручивает в тугой узел, разбухающий, давящий изнутри. Становится трудно дышать, к горлу подступает комок. Не знай Какаши себя — точно бы решил, что сейчас разрыдается. Но это же он. Холод окончательно окутывает землю, покрывая ее вместе со звенящей тьмой. Казалось бы, он сидит тут целую вечность, но никак не может заставить себя рассказать о главном. Ладно, пусть это будет как бинт, налипший на гноящуюся рану и присохший к ней. Нужно оторвать — резко и быстро. И пусть во все стороны разлетится гной, и рана снова откроется — может на этот раз живительная кровь прочистит ее и позволит зажить не так безобразно. Позволит покрыться здоровым толстым рубцом, который зарастёт, и больше никогда не позволит себе открыться. — Я видел Обито, — Какаши сухо сглатывает, прикрывая глаза рукой — их щиплет или щекочет — не понять. Он уже давным-давно не может понять сам себя. Свои ощущения, чувства — внутри пустота. Где-то на фоне переливается радугой радость от победы, волнение от вступления в новый мир исчезает, не успев оформиться, оседая внутри пеплом сожженных надежд. И это странно, это неправильно, это глупо. Потому что сгоревшие внутри надежды и мечты — не его. Это живая Рин, взрослая, красивая, с блестящими густыми волосами до пояса, с довольной улыбкой и чуть хитрым прищуром глаз. Это процветающая деревня и место Хокаге. Но там не он — там Обито. Смеющийся во все свои тридцать два, довольный, радостный, живой. Сейчас, когда он смотрит на мир двумя черными глазами — тот кажется таким же черным и невзрачным. Через шаринган он видел его по-другому. Потому что через шаринган он показывал его Обито. И за эти долгие года — Обито стал частью его, слился с ним в единое целое. А сейчас он снова один. Или, точнее, половина. Сидит, осыпаясь потрохами на осеннюю землю. Вместе с глазом он лишился половины себя — той самой, которая никогда не была его по-настоящему — позитивной, доброй, светлой, с верой в счастливое будущее. Все эти качества, все мировоззрение, которое он взрастил за последние несколько лет, все принципы, которыми руководствовался — все это была часть Обито. Того мелкого, тупого и шумного, взбалмошного и невоспитанного, а вовсе не того пустого и злого, которого он встретил на войне. И которого сам же собирался убить. Леденящий холод пробирается внутрь, покрывает капилляры прожилками инея, оплетает органы сверкающими узорчатыми сетками, проникает в кости. Их начинает ломить и старые шрамы тоже начинают ныть. Ноют когда-то поломанные кости, ноет шрам на лице, ноет новый глаз, фантомной болью отсутствующего шарингана. Этот чертов глаз словно не отсюда. Его не должно здесь быть. Своим присутствием он делает все воспоминания последних лет чем-то призрачным, ненастоящим. Как будто Какаши не делил мир напополам со своим старым другом. Как будто не продолжал жить — отчасти — ради него, ради его мечт, ради… Тогда ради чего он жил всё это время? Какаши медленно встает, как сомнамбула, отряхиваясь. Кивает на прощание Рин: — Извини, расскажу в другой раз. Дела Хокаге, ты же понимаешь, — он улыбается кривой улыбкой и думает, как же хорошо, что она скрыта под маской — так она не покажется ненастоящей. Так никто не сможет узнать, что внутри на самом деле. Хотя Рин все равно знает. Так что он снова виновато улыбается, шепчет, — извини. Он направляется в сторону деревни и ноги — кажется — стали еще тяжелее. Он в трясине уже не по щиколотку — по колено. У поворота тропинки Какаши оборачивается через плечо. Васильки красиво гармонируют с алым букетом. Такой яркий и красивый под восходящей луной дуэт. Такой цветной в этом черно-сером мире. — Ты знал, что Рин любит пионы? — Обито весело смеется, закидывая руку на плечо товарища. Тепло чужого тела такое неожиданное, такое инородное, что Какаши только внутренне содрогается и кисло морщится, пытаясь отстраниться. — Я слышал, как она говорила с одноклассницей. Теперь у меня есть все данные, чтобы покорить её. Какаши отчужденно отворачивается, даже глаза закатывать лень. Говорить «зачем ты мне все это сообщаешь», «не разговаривай со мной, придурок, мы не друзья», «мне плевать на то, что любит Рин или ты. Главное — не мешайтесь на миссиях». Рука нестерпимо давит на плечо, обжигает его неуёмной энергией, искрящимся позитивом, и что там это еще. Обито всегда такой душный, такой гиперактивный, его так много. Это мешает сосредотачиваться, мешает совершенствоваться. Даже не поспать спокойно — всплывают картины их стычек и кровь закипает, не давая расслабиться. Именно так и есть — все проблемы из-за этого Учиховского недоумка. В этом водовороте воспоминаний столько всего, что не хочется вспоминать, что хочется выжечь из своей памяти, отпустить как страшный сон, который будит тебя, трясущегося, вспотевшего, с мокрыми ладонями, но не остается в мыслях, а исчезает в утренней дымке, унося за собой боль. И проходя по совсем опустевшей, холодной и тёмной деревне в сторону офиса Хокаге, Какаши цокает языком, пробуя на вкус их, эти слова: — Ты знал, что Рин любит пионы?