Утопающий

Птицы вяло чирикают, возвещая о начале нового дня. Какаши разлепляет ресницы, пропуская в опухшие от пары часов сна глаза бледный солнечный свет. Голова тяжелая и пустая, лишь на задворках сознания крутятся туманные образы еще не до конца ушедшего сна. Они такие прозрачные, такие эфемерные, что не хотят выстраиваться во что-то осмысленное, и лишь горькое послевкусие остается, не позволяя расслабиться, не позволяя вдохнуть полной грудью. Здравствуй, очередной день прекрасной мирной жизни. Какаши встает из-за заваленного бумагами стола Хокаге, направляясь в уборную. Холодная вода обжигает, и он умывается, пока и руки, и лицо, не начинают неметь. Их колет, когда сердце начинает усиленно качать кровь, и это немного приводит в чувство. Но недостаточно. Тягучее ощущение не отпускает, теперь спустившись по пищеводу куда-то в живот, скручивая там всё, чтобы с тошнотой подступить обратно к горлу. Он делает несколько больших глотков ледяной воды и поднимает взгляд к зеркалу. Осунувшееся бледное лицо смотрит на него пустыми, ничего не выражающими черными дырами. Отросшая за последние несколько дней щетина покрывает подбородок неровными клочьями и отдаленно мелькает мысль о том, что неплохо было бы наведаться домой. Он морщится, вспоминая временное жилище в заново отстроенных кварталах, которое сам же себе и отписал. В конце концов, может и стоило поддаться на уговоры Цунаде и согласиться на нормальный отдельно стоящий дом «подходящий статусу Хокаге», а не эту унылую конуру. Какаши трясет головой, выгоняя из нее ненужные мысли. Рвано поднимает руку, касаясь зеркала в месте перечеркнутого шрамом глаза. Глаз воспалённый, покрытый тонкими червяками красных прожилок. Чужой. Кажется, что кто-то сидит по ту сторону экрана и наблюдает через него за Какаши. Заглядывает в кабинет Хокаге, в уборную, под маску, в самую душу. Это чувство оформляется в тянущее беспокойство, сродни паранойи, и Какаши, секунду помешкавшись, достает из кармана накидки Хокаге свой старый протектор, надевая его на глаз, как раньше. Мягкая ткань маски скользит по подбородку — и вот уже в зеркале почти что старый он. Такой, каким он сейчас в состоянии себя воспринимать. Он выключает воду и направляется обратно в кабинет. Ну, здравствуй, очередной день прекрасной мирной жизни. Шизуне уже там, стоит у окна, глядя куда-то вдаль, прижимая к груди заспанного Тон-Тона. На столе дымится чашка с зелёным чаем. Она чуть вздрагивает, оборачиваясь на холодные колебания чакры, но тут же берет себя в руки, мягко улыбаясь. — Доброе утро, Какаши-сан, — и, кивая на чай, — заварила покрепче. Вы, видимо, опять всю ночь не спали. Какаши улыбается, сощуривая единственный открытый глаз, и мягко произносит: — Доброе утро, Шизуне-сан. Не стоит так переживать, хоть я и рад, что Цунаде вручила тебя мне в помощники на время своего путешествия. Он проходит к столу, усаживаясь, и его чуть ли не полностью скрывают кипы бумаг. Пальцы сжимаются на горячей чашке и он замирает, разглядывая напиток. Шизуне цепляется за этот взгляд и тоже заинтересованно перевешивается через одну из стопок. — О, ну надо же! Чаинка плавает вертикально. Вас ждут сегодня хорошие новости, Какаши-сан, — она снова тепло улыбается. — Пойду принесу новые бумаги на подпись. Девушка мягко выскальзывает из офиса, оставив на одном из пуфиков Тон-Тона. Он смачно зевает, сворачиваясь в клубочек, и моментально засыпает. Какаши усмехается, краем глаза наблюдая за свинкой — такому сну можно только позавидовать. У него самого со сном последнее время вообще не складывается. Он убеждает себя, что это все из-за этих километровых стопок с бумагами, нескончаемых дел Хокаге, полнейшего отсутствия времени на все, даже на банальные гигиенические процедуры. А вовсе не из-за того, что встает перед глазами, стоит их закрыть. В груди протяжно колет и Какаши зарывается в бумаги, позволяя им занять его всего, полностью, не оставляя времени на анализ роящихся внутри чувств.

*

Весь день дела Хокаге крепко держат за шкирку, не давая свободной минутки даже на то, чтобы перевести дух — и Какаши рад этому. Отправляя команды на накопившиеся за время войны миссии, согласовывая документы на поставки оружия и продуктов, подписывая очередные списки пропавших без вести, официально признаваемых мертвыми… Дверь жалобно скрипит, пропуская в комнату Шизуне. Она неслышно подходит к столу, грохая поднос с едой прямо на стопку бумаг под неодобрительный стон Хокаге, который их подписывает. — Какаши-сан, вам нужно поесть! — Безоговорочным тоном произносит она. И, глядя на слабую попытку сопротивления, рявкает, — прямо сейчас! Она снова выходит из комнаты, плотно прикрывая дверь, и Какаши со вздохом стягивает маску. Желудок урчит в предчувствии, но остальные органы не столь радужно настроены. Тугой узелок снова закручивается внутри, подступая к горлу кислотой желудочного сока. Какаши сглатывает и все-таки отправляет в себя первую ложку риса. Морщится, чувствуя как он раздирает неприветливое горло, но продолжает есть, через силу. Потому что надо. Потому что помереть от голоду Хокаге, пусть и пока временному — не подобает по статусу, так сказать. Он усмехается, прокручиваясь на кресле в сторону окна, наблюдая как над землей сгущается вечерний туман. Он парит, клубясь, перекрашивает бледно-зеленую траву в свой — белёсый — цвет. В сжатой руке — кружка с дымящимся чаем и одиноко плавающей вертикальной чаинкой. Какаши задирает голову и тихо, невесело смеется. Хочется сказать ей: что еще тебе от меня нужно? Какие еще новости, пусть просто всё будет как идёт. Пусть продолжается устаканившаяся после войны псевдо-идиллия, захлёбывающаяся слезами по ушедшим жизням, испещренная свежими шрамами в душах людей — незажившими, покрытыми едва подсохшими корками, которые еще не раз будут сдираться, истекая кровью. Усталость накатывает внезапной волной, наливая веки свинцом. Какаши отставляет чашку, трёт переносицу, сдвигая протектор, опускает лицо в ладони. Чужой глаз саднит, слезясь, чешется, давит в глазнице. Нужно на воздух. Проморозить все внутри холодным осенним ветром, чтобы плещущаяся пассивная злость сковалась ледяным кристаллом, перестав расти, раздирать его изнутри. Ноги сами идут в сторону выхода из деревни, как и вчера. Сегодня идти еще сложнее — Какаши опускает глаза и видит струящийся туман, который скользит вдоль бедра. Но это не простой туман, это — вчерашние зыбучие пески, вчерашнее болото, в которое он погрузился еще глубже. Остается только вопрос — сколько времени ему понадобится для того, чтобы накрыть Какаши с головой. Проникнуть внутрь через уши, ноздри, рот, заполнить своей инородной сущностью всего его, не оставляя ни шанса на то, чтобы выжить. Дорога длинная, даже мимоходом промелькивает мысль о том, чтобы развернуться и пойти обратно, снова зарыться в бумаги с головой — внутренности уже чуть охладились. А позже даже, может, истаскавшийся мозг погрузится в поверхностный коматозный сон, услужливо предоставляя телу пару часов отдыха. Памятник вышагивает из темноты резко и грубо, бросается в глаза, сливаясь со стелящимся туманом, с землей вокруг. Какаши наклоняется, подбирая валяющиеся поодаль цветы и, в несколько шагов приближаясь к нему — кладет рядом с алым букетом. Цветы снова оживают, дополняя друг друга, наполняя пространство вокруг теплом. Сейчас, когда туман покинул голову для того, чтобы покрыть все вокруг — там нестерпимо ясно. Оголенный мозг, доведенный до спазмов бессонницей — сейчас чётко улавливает монотонные колебания тёмной чакры. Теперь знакомой. Вчера это тоже была она. Какаши скидывает накидку Хокаге в клубы тумана, плюхаясь на нее сверху. Зарывается обеими руками в волосы, натягивая их, словно силясь вырвать вместе с тем, что творится в голове. Поднимает глаза к небу — чужой привычно слезится — уставившись в огромный белый блин, и громко смеется. Смех хриплый, ядовитый — вырывается, раздирая глотку, прямо изнутри, из того бурлящего комка неоформленной злости. Это как всепоглощающий ужас, или как смерть, или как оргазм — все перемешивается внутри, чтобы выплеснуться наружу с фонтаном слепящих искр, с наполненным ненавистью: — Так ты выжил. Вот так вот просто. Тиски разжимаются, выпуская ярость из тела, позволяя ей собраться, оформиться в стоящую поодаль тёмную фигуру. — Так ты теперь у нас Хокаге, — голос такой же ядовитый. Они словно два паука, встретившихся на чужой территории, но не готовые отпустить друг друга — лишь утопить в яде, кислоте, сжечь дотла, сожрать. — Поздравляю. Какаши сжимает зубы и кулаки, пытаясь вычленить какую-нибудь конкретную фразу из хоровода, истерящего в голове. — Какого черта ты здесь забыл? Пришел на собственную казнь? Сомневаюсь, что у меня получится уговорить совет на тюремное заключение или изгнание. Надо же — голос совсем не дрожит. Он такой звонкий и такой бесцветный — совсем забыл капнуть туда толику ненависти. Это как на исповеди у священника — ты говоришь не для собеседника, а для себя — просто чтобы выговориться, выпустить изнутри переполняющие чувства, лишь бы они не разорвали грудную клетку, засыпав все вокруг твоими гноящимися внутренностями. Глаз простреливает болью и Какаши хватается за него, сгибаясь к мемориалу. Шипит: — Ты убийца. Из-за тебя, из-за войны, которую ты затеял, погибло так много людей. Столько семей лишились части себя. Ты слишком много натворил для того, чтобы так вот просто являться сюда и разговаривать с Рин. Он хватает алый букет и швыряет его в ночную темень. Боже, так глупо — мелькает в сознании, но ему уже все равно. Все тело трясёт неприятной спазматичной дрожью. К горлу подступает тошнота, взгляд заплывает, левый глаз затягивает пеленой и он смаргивает, пытаясь привести его в порядок. — Убирайся, — о, теперь и голос дрожит. Тень скользит ближе и Какаши обдает теплом чужого тела. Обито склоняется над мемориалом, аккуратно укладывая цветы обратно, и складывает ладони, закрывая глаза. Сейчас, когда он так близко — его даже можно рассмотреть в свете круглой луны, если бы хотелось. Какаши не хочет, но все равно соскальзывает взглядом вбок. Смотрит на худую ссутуленную спину, на волны позвонков, стекающих под тонкую ткань водолазки, на поседевшие волосы. Обито такой… хрупкий. Такой мёртвый. — Не думаю, что мои разговоры с Рин тебя касаются. «Не разговаривай со мной, придурок, мы не друзья». — Кривляется он, но голос глухой, серый. Он отходит и эфемерное тепло, на минуту окутавшее тело, снова отступает, освобождая место все тому же промозглому осеннему холоду. — Мы с Рин не посмеем более мешать вашему величеству, Хокаге-сама. Прошу, не отвлекайтесь более на нас. Он исчезает во тьме и Какаши кажется, что он остался совсем один. Он встает, поднимая накидку, и делает шаг в сторону деревни, но не может сдвинуться с места. Его засосало по пояс.