Утопающий

Возможно — только возможно! — план Цукуёми не был настолько уж плох. Сейчас кажется, что не так уж и важно, в каком мире ты живешь — в настоящем или в выдуманном, — если в нём ты можешь позволить себе быть счастливым. В настоящем: на улице мягкими хлопьями кружит снег, покрывает замёрзшую грязь, перекрашивая её в ярко-белый, такой, что слепит глаза. Зенитное солнце стоит высоко в небе, играет холодными лучами на окне, рассыпаясь по комнате солнечными зайчиками. Внутри тоже замёрзшая грязь, но снег не идёт — все просто застыло холодными спазмами вздыбившейся земли. Наверное, если даже попытаться ее ковырнуть — ничего не произойдет — только сдерешь ногти в кровь, разбиваясь о ее заледенелое безразличие. Наверное, она так и останется до весны, расчеркивая душу бугристыми шрамами. Наверное, весна больше никогда не придёт — развернётся у входа, не в силах переступить через страх, что обязательно вызовет у нее это зрелище. В настоящем: Какаши больше не Хокаге, и за много-много лет это первое его по-настоящему правильное решение «для себя». Груз ответственности, обязательства, долг: все, наконец-то, сброшено с расхлябанного позвоночника — уже не давит на плечи, уже не расползается трещинами в ребрах, не стирает в пыль хрящи. Но плечи уже в мозолях — не размять; трещины уже покрыли паутиной рёбра и зарубцевались — не срастутся; хрящи развеялись ядовитым облаком по организму — и позвонки со скрипом трутся при каждом шаге, разливаясь по телу болью. И Какаши уже никуда не идёт: просто смотрит в окно, не моргая, не думая. В настоящем: прошло уже несколько дней или недель — не понять. В окне чуть меняется картина, но оглядываясь назад, Какаши ничего не видит: было ли там вчера, или это просто бесконечно долгий день, который никогда не закончится. В настоящем: он один в своей наконец-то обретенной свободе, которая — такая долгожданная и огромная, — не пьянит, не кружит голову, окружает миллиардами возможностей, которые больше не нужны. Возможно — совершенно точно — план Цукуёми не был настолько уж плох. В выдуманном мире он бы просто наслаждался видами звёздной реки вместе с Обито. И этого — совершенно точно — было бы более чем достаточно. Какаши садится на кровать, прикрывая глаза. Легко скользит подушечками пальцев по новому шраму — никак не привыкнуть, что он там: такой маленький и тонкий, разросшийся внутрь грубыми корнями так глубоко, что теперь уже не выдрать: только вместе с внутренностями.

*

Раз за разом он прокручивает в голове события тех нескольких недель, что они провели вместе: когда первичная паника отступила, стало жизненно необходимым выяснить, было ли все это на самом деле. Каждое слово, сказанное и услышанное, каждый жест, выражение лица, каждое мимолетное прикосновение. Память кристально прозрачна — без пыльной взвеси в воздухе: каждый мельчайший штрих стоит на своем месте в образе Обито, отпечатавшимся на обратной стороне пустого века. Обито был последним, что видел его очередной левый глаз, и теперь останется там навсегда. Эти дни статичных размышлений просто необходимы для того, чтобы разложить все в голове по полочкам, отбросить ненужное, неважное, определить приоритеты, установить себе новые рамки. Но чем больше Какаши думает об этом, тем четче понимает — что приоритеты уже давно расставлены, а рамок — нет. В приоритете — впервые в жизни — он и его желания. Он уже оставил пост на Цунаде, отказался от своего положения в деревне. Теперь всё это лишь пройденный этап, за которым он с удовольствием закрывает дверь. Те долгие ночи на звездной реке изменили его восприятие, как и когда-то давно еще мелкий Обито изменил его. Тогда он лишь позволил поселить в себе зерно сомнения в приказах, оголил невидимые нити связей с напарниками и друзьями. Теперь же мир перетряхнулся полностью, избавившись от «должен», зудящего во всем теле, душе, во всем существе Какаши. Давным-давно Обито говорил: «Я стану Хокаге и остановлю войну», — и только сейчас Какаши понимает основной посыл этой фразы. Основной смысл. И он не в том, чтобы стать Хокаге, а в том, чтобы сделать то, что хочешь, ради того, что считаешь правильным. Не «обязан», не «должен». Хочешь. Сейчас, через много лет, через миллионы «должен», кажется, что изначальный путь Какаши не обязан был быть таким радикальным, вполне можно было найти золотую середину, позволить смешаться обязательствам и собственным желаниям. И сейчас также можно нащупать ее, но он лишь упрямо трясет головой, сжимая кулаки, и целенаправленно позволяет себе шагнуть в другую крайность. Теперь он будет делать то, что хочет. А хочет он лишь вернуть то утраченное умиротворение звёздной реки. Жить и дышать вместе с Обито, перешагнуть через разделяющую их пропасть, захлопнуть и дверь в грязное прошлое и позволить им открыть для себя новый мир. Обито отступил из-за него: по какой-то известной лишь ему величественной причине посчитал неправильным тянуть за собой в болото, в котором существовал, погружаясь всё глубже, без шанса на спасение, с выжженным на всю погасшую душу клеймом предателя и убийцы. И всё это действительно нельзя простить и забыть, но Какаши — всё равно закроет на это глаза, потому что это единственный выход, который он сейчас видит. План Цукуёми был не так уж и плох. И Какаши претворит его в жизнь: он создаст идеальный мир для них двоих. В этой реальности. Потому что он этого хочет.

*

Когда на смену апатии и безысходности приходит четкое осознание собственного пути — становится намного легче. Мозг и сердце уже не мечутся в агонии, перескакивая с одного на другое: выработанные за годы навыки и инстинкты призывают на помощь холодный расчёт, и дальнейшие шаги выглядят чётко и ясно. Какаши перерывает архивы, поднимая все, что им когда-либо было известно об Акацуки и их передвижениях. Скорее всего, Обито не стал бы возвращаться в одно из старых убежищ — но это достаточный кусочек выпирающей из-под воды скалы, от которого можно оттолкнуться для прыжка в бездну, в которой Какаши, несомненно, сможет его найти. Наверное, со стороны это выглядит странно; наверное, всем интересно, что же заставляет Какаши скакать из крайности в крайность: из Хокаге — в запершегося дома хикки, из чёткого и собранного — в воодушевленно перелопачивающего секретные архивы. Наверное, ему и находиться-то здесь сейчас не положено, но Цунаде просто кивнула в ответ на просьбу и предоставила доступ: ищи, что хочешь, делай, что хочешь, только живи дальше и не пугай всех вокруг своим внезапным затворничеством. И Какаши ищет. Перерисовывает из тонны документов по Акацуки карты с их базами, перевалочными пунктами, всем, где когда-либо кто-либо из них был замечен. Сейчас Акацуки вырезаны под корень, стёрты с лица земли окончательно и бесповоротно, и только Обито бродит где-то неприкаянной бесцельной тенью, и у Какаши как раз есть свободный буй в этом бурлящем океане реальности.

**

Когда ты сливаешься с кем-то настолько, что словно становишься единым целым — нельзя просто вырвать его из твоей жизни — ведь от тебя самого ничего не останется. Обито хочется думать, что внутри него пустота, но там не она — там кровоточащая открытая рана, тысячи оборванных оголенных нервных окончаний, которые не могут на воздухе — начинают гнить, гангреной распространяясь дальше, поражая все, что осталось. Обито хочется верить, что он исполнил то, ради чего его вернула Рин — составил компанию разбитому Какаши и точно так же пинком вернул того в его мир, в очередной раз доказав, что реальность — там, где он. Какаши не верил в Цукуёми, не верил в то, что Обито стал тем, кем он стал. Не верил, что они смогут снова сосуществовать, что дополнят друг друга, напитав жизнь чем-то важным: чем-то вместо смысла и прочих прозаических банальностей. Новый Какаши — как открытая книга, но Обито уже очень-очень много лет не читал сказок и не знает, чему в них нужно верить, а что — только для того, чтобы осесть на подкорке нерушимым постулатом под громким словом «мораль». Что останется с Какаши теперь: воспоминания о прошлом Обито, о лже-Мадаре, или об этом, воскрешенном — другом — Обито? Что бы Обито хотел, чтобы от него осталось? Кроме в очередной раз выбитого неприжившегося глаза, который опустошал Какаши день за днём, сводил с ума. Сейчас он скорее всего мечется, не в силах различить, что из происходящего за последние пару месяцев было настоящим, а что — миражами, выдумкой воспаленного мозга, который повёлся на иллюзии больного глаза. Обито и сам прекрасно понимает, что это такое — его правый глаз тоже видел то, чего не существовало: глупую возможность такого же глупого спокойного будущего. Вместе. Теперь практически все время он проводит в мире Камуи — тут тихо и безветренно: кажется, что обрывки нервов гниют медленнее. В кои-то веки он поступил правильно. Но правильно и так, как хотелось — совсем разные вещи. Человеку не так уж и много времени нужно, чтобы стать эгоистом, и Обито стал им за то время, что Какаши тратил на него — тот стал необходимостью, стал воздухом. А ведь Обито даже не нужен воздух, чтобы существовать. Как настоящий герой он вернул друга в правильный мир, но внутри все равно грызет глупый «а если» червяк. А если бы Какаши действительно бросил пост Хокаге? Если этот пост — не всё? Если Какаши видел в их встречах не старого Обито, а того, кто он есть сейчас — хоть он и не знает, кто он, но разве это обязательно для того, чтобы безоговорочно принять человека? А если Какаши принял? Сейчас эти глупые, ни на чем толком не оформленные мысли — все, что есть. Обито раз за разом обрывает себя на мысли заглянуть в дом Какаши, посмотреть, как тот спит. Дело одной минуты — он и не узнает о его присутствии, как и в тот раз. Как и во все те разы в прошлом, что он был в его комнате. Обито кажется, что он утонул, но его лишь швыряет волнами из стороны в сторону, бьет о подводные скалы и он никак — никак — не сделает тот самый последний вдох. Он уже забыл про поиски смысла, уже привык, уже пропитался просто спокойным существованием в неодиночестве. И это как наркотик, без него — ломка, выворачивает тебя целиком, а когда ты весь оголенный нарыв — так еще хуже. Страдать по несбыточному — удел неудачников. И Обито, видимо, такой и есть: он положил почти всю жизнь на то, чтобы вернуть Рин в Цукуёми, и ничего не добился, осознав неполноценность и глупость плана. Говорят, на ошибках учатся, но он так ничему и не научился: сейчас снова зациклившись на том, чего не вернуть — Какаши жив, но в другом, своём, светлом и правильном мире, в котором самому Обито нет места. Как Какаши нет места в этой пустоте. Может, смысл расплаты именно в этом? Когда он погиб — у него не оставалось конкретных сожалений. Сейчас же он весь затоплен последствиями своего же решения — борется с собой каждую секунду, дует на нарывы, будучи совершенно не в курсе, как их правильно лечить. Выжигать? Он словно сам себя держит в гендзюцу: реальность расплывается, рассеивается, где она — не понять. Что дальше — неизвестно. Просто гнить, пока от него ничего не останется? С клетками Зецу это может длиться вечность. Это и есть искупление? Уж лучше бы пустота. Лучше бы они не проводили вместе эти пару месяцев, раз те проникли настолько глубоко внутрь, что стали им. Без Какаши теперь он — ничто. Интересно, а в Какаши он проник так же? Мог ли быть другой конец у их истории? Сам Обито не заслуживает другой концовки, но теперь, когда он пробыл в мире «живых» слишком долго, вся его сущность снова вспомнила смешное слово «надежда».

*

Обито зарывается в чтение каких-то свитков с бессмысленными сейчас техниками. Это даже не обучение ради обучения — он все равно не проникается, не чувствует текст, не улавливает даже общую концепцию. Слова складываются в предложения, но предложения все равно не становятся единым целым, не открывают правду техник, пряча их под слоями пыли. Или это потому, что третьего свитка просто нет. Обито перечитывает раз за разом — и действительно, куска просто не хватает. Он силится вспомнить, чья это техника. Может Пейна? Он давно — несколько недель? месяцев? — не покидал Камуи, так что в груди что-то взволнованно трепещет в ту долю секунды, когда Обито перемещается в деревню Дождя. Монотонный шум заполняет собой все пространство вокруг. Вокруг базы сыро и серо, как всегда, а Обито, наверное, слишком потерялся в своих мыслях и окончательно сошел с ума. Ноги ведет, как всегда бывает, когда вместо мягкой болотистой трясины встаешь на твёрдую землю, и он просто оседает на пол, закидывает голову и громко смеется. Потому что это и правда смешно. Глупо, банально и чертовски приятно. Потому что на стопке сваленных в кучу свитков поблескивает золотым боком песочная рыбка.

**

У мемориала пусто и тихо: снег белой шапкой покрывает его, сливая с окружающим миром: только одинокий ярко-алый цветок покоится на нём, разливаясь по белому сказочным. Под ногами громко хрустят снежинки, когда Какаши подходит туда, присаживаясь: разглядывает высушенный цветок на отряхнутом чьей-то заботливой рукой камне. И он знает чьей. Ему кажется, что внутри сейчас всё разорвёт фейерверками — но там все так же тихо и пусто, только еле слышно задувает ветер. Какаши идет привычным маршрутом и ноги привычно утопают — теперь в снегу. Сегодня это как путь на эшафот: сломает ли веревка твою шею быстро и безболезненно, будет душить несколько долгих минут или порвётся, даруя свободу? Решать — веревке, ты можешь лишь идти чуточку медленнее, продлевая минуты бессмысленных надежд. Он выходит на опушку, к одинокому дереву под россыпью звёзд, останавливается в нескольких метрах от тёмной фигуры в плаще. Молчит, и внутри все та же тишина: не знает, стоит ли открывать рот, чтобы спугнуть очередной сон или бредовое видение. Стоит ли протянуть руку, или оно тут же развеется, миражом ускользая сквозь пальцы? Стоит ли попытаться вдохнуть, или лучше просто оставить все так: замереть, пока не попустит. Здесь нет времени и звуков. И когда в воздух взвивается тихое и насмешливое, но полное сухой горечи: — Да на тебе лица нет. Так обиделся за глаз? — это как оглушительный грохот, бьет по мозгам, дерёт барабанные перепонки и эхом оседает в животе. — Нечего было доставать кунай: сам дурак. Глаза в глаза: и веревка рвется, все становится на свои места. Все становится правильно и по-настоящему. Потому что Обито здесь — пришел, потому что тоже хотел этого: и это слышно по едва дрожащему голосу, видно по нервно сжатым кулакам и неестественной напряженной маске на лице. Обито здесь - потому что он хочет быть рядом, но его веревка еще тугой петлёй обвивает шею, душит, потому что все это еще может оказаться неправдой, с присущей ему мнительностью допускает возможность того, что Какаши передумает, а ему снова придется отступить в пустоту и одиночество. И это он, Какаши, должен сделать решающий шаг: протяни руку и перережь веревку или выбей, наконец, подпорку из-под ног — у тебя все еще есть выбор, но, возможно, в последний раз. В горле стоит комок, не пропуская наружу ничего из бурлящего внутри. Он так долго ждал, жаждал этой встречи, что все мысли словно выветрились из головы. Тишина висит в воздухе прозрачной ватой — в ушах звенит. Какаши распахивает руки ладонями вперед: вот всё, что он может и хочет предложить. Вот он я — забирай всего, без остатка. Обито медлит — вся напускная уверенность и надменность растворились в воздухе. Стоит растерянный и замерший, и без маски выглядит голым и живым. И Какаши больше не боится, потому что видит и чувствует, как тот медленно принимает действительность, пробует ее со всех сторон, буквально жаждя довериться и раствориться в ней. И доверяется. Обито изгибает губы в улыбке — кривой и настоящей. Конечно, он не бросится в доверительно распахнутые объятия — в этом весь новый Обито: сильный и гордый, но чертовски напуганный этим новым миром, который, как ему кажется, только и может что топить его. Топить их обоих. Черная рукоятка куная мелькает в ладони, и Какаши инстинктивно поднимает руку, защищаясь: перехватывает его прямо за острие — и черно-белый мир разрезает алым рассветом. Он тянет его на себя, чувствуя, как кровь — все еще медленными и спокойными толчками — скользит из раны на свободу; делает тот самый — последний разделяющий их — шаг, утыкаясь лицом в шею Обито, обхватывает свободной рукой за талию, вжимает в себя, и — наконец-то — делает вдох. И это одновременно конец и начало, сплетающиеся в хаотичном танце беспросветная горечь и робкая надежда, разрывающие все кажущееся ненастоящим и бессмысленным тёмное прошлое и чистый белый лист будущего. Потому что Обито пахнет собою, и его тепло — настоящее и горячее, горящее, сжигающее Какаши дотла, растапливающее заледенелую грязь и сжигающее корни, оплетающие внутренности паутиной: чтобы в одно мгновение пересобрать заново, слить, сплести с обрубками души Обито — воссоздав единым целым. Одной душой на двоих. Рука Обито несмело ложится на плечо Какаши — и они больше не тонут, потому что океана уже нет. Ничего вокруг больше нет. Ведь реальность — не снаружи, она в самих них, в тепле под пальцами, в тепле в душе, в громко бьющихся в едином ритме и тональности сердцах. В надежде, которую они доверяют друг другу. В будущем, которое они друг другу отдают.