Утопающий

Через день приходит Какаши и, пока он мнётся у края леса, собираясь с мыслями, — Обито спазматично выдыхает. Ауры ненависти, что так напугала его недавно — уже нет. Судя по всему всё, что оформилось тогда — растворилось в воздухе, поднявшись потоками холодного осеннего ветра в облачное небо. Нет, несомненно, Какаши все еще его ненавидит — есть за что, но теперь уже не так страшно. Не настолько, чтобы сбегать в ту же минуту, так что Обито сбегает через целых несколько, ловя в спину короткое: — Расскажи о себе. Он уходит, но вопрос еще долго крутится в его голове. Что Дуракакаши хочет от него услышать — разработку «гениального» плана Цукуёми? Сейчас Обито кажется, что всю свою жизнь он занимался чем-то не тем, чем должен был. Его жизнь должна была — обязана! — быть какой-то другой. Такой, как у Какаши — словно он забрал его жизнь, хотя, конечно, он здесь совсем ни при чем. Но Обито хотел бы чтобы она была такой. И пусть в жизни Какаши Рин тоже умерла, но по крайней мере он бы был рядом с ней. Может быть смог бы ее защитить — хотя этот старый довод уже давно не работает. Какаши раньше был сильнее его: если он не смог защитить Рин, то и Обито бы не смог тоже. В этом правда: не Какаши виноват в смерти Рин — виновата война, такая же, как и та, которую устроил сам Обито. Весь этот хоровод мыслей в голове — такой странный и неправильный — он уже не знает, где правда, а где надуманное, мозг просто скрипит от усилий, пытаясь вычленить стоящую мысль. Рассказать о себе? Но рассказывать нечего. Обито думает об этом каждый день, и каждый день ходит на звездную реку — целую неделю, но Какаши там больше нет. Наверное понял свою ошибку — с его стороны изначально глупой идеей было болтать с врагом всего мира. И это правильно, так и должно было быть, на что вообще надеялся Обито? Что он отпустит ему грехи, простит его, возьмет себе в помощники Хокаге и они будут жить долго и счастливо, как в сказке? Почти так же, как должны были жить в идеальном мире, почти так же как жили бы в мире Цукуёми. Этот мир — настоящий — не такой, какой хотел видеть Обито, и не такой, который готов был бы его принять. Зачем он вернулся в него? Для чего? Зачем ходит на звездную реку каждую ночь и каждую ночь ждёт, что Какаши передумает и придёт? Сколько это будет продолжаться: неделю, месяц, вечность? Может это его проклятие или его искупление: вечно ждать чего-то. И сердце в груди разлетается на миллиарды осколков, чтобы собраться вновь, сжаться спазмом до боли. Обито выпрямляется, принимая расслабленную позу, привалившись к дереву. Прикрывает глаза, придавая лицу безучастное выражение. Ничего необычного, он просто наслаждается видами звёздной реки. И совсем не трясётся внутри, когда Какаши плюхается рядом. Совсем не горит под его пронзительным взглядом. Совсем не буксует мысленно, скашивая глаза в бок и разглядывая песочную рыбку. Контроль всё-таки даёт сбой: слава выдержке, Обито не убегает в слезах или кричит дурниной, а просто полу-удивленно выжидающе выгибает бровь. Думает: «какого черта ты пришел, Дуракакаши?». Думает: «какого черта ты не приходил?» Какого черта ты пихаешь мне сейчас эту дурацкую рыбку. И Какаши смеется в ответ — так естественно, словно это самое правильное, что можно было сделать в этой ситуации. Говорит: — Ты тоже выглядишь как идиот. Обито зачем-то ест, не придумав повода отказываться. И это чертовски вкусно, словно он не ел целую вечность — хотя, наверное, так оно и было: когда тебе не обязательно есть, за этим совсем не следишь. Он облизывает пальцы под этим пронизывающим взглядом, что сейчас ощущается физически: скользит по телу и лицу, оставляя за собой горящие дорожки, вышибая пот. Мнётся еще несколько мгновений и — всё-таки — оборачивается, чтобы встретиться с ним. И это еще волнительнее, чем ему показалось изначально — он буквально растворяется в распустившемся словно огромная черная дыра единственном открытом зрачке. Какаши поглощает его всего, засасывает в этот бездонный омут, но в этот раз не страшно — в этот раз волосы на загривке встают дыбом, сердце колотится в ушах и все сенсоры сходят с ума в предвкушении. Этого мало — ему мало играть в гляделки: внезапно прорезает желанием закинуть руку на плечо Какаши, как давным-давно, в позапрошлой жизни, слиться с ним, почувствовать его. Какаши сдается первым — протягивает руку, легонько касаясь подрагивающими пальцами рядом с недавно возвращенным глазом — от них по телу расходятся электрические импульсы, голову заполняет густой белый пар, кровь бросается в лицо. Обито еле находит в себе силы чтобы отодвинуться. Отворачивается, сглатывая пересохшей глоткой. Он смотрит в сторону, а внутри все еще ходит ток, запуская что-то, что спало годами. Его всего трясет от остаточного эфемерного ощущения пальцев, которые словно выжгли клеймо на его коже.

*

Когда Обито приходит снова — Какаши спит на берегу, на его месте, прислонившись боком туда, куда обычно прислоняется Обито. И это почему-то кажется таким… милым. Открытый жест доверия? Обито садится рядом, близко — ближе, чем необходимо — кажется, даже слышит стук сердца Какаши. Оно бьется заполошно, словно он куда-то бежит. Обито переводит взгляд на него, приглядывается — и он такой слабый и потерянный, почти жалкий, хмурится во сне, скрипит зубами, глаз под повязкой кровоточит. Обито не знает, откуда он взялся, да ему и плевать. Но то, как Какаши раз за разом прячет видящий глаз под протектор, то, как этот глаз постоянно простреливает болью — нельзя не заметить. И сейчас, когда звезды освещают тонкую бордовую струйку, скользящую по переносице из-под повязки и скрывающуюся где-то под маской, Обито не может отвести взгляд. Этот Какаши, который приходит почти каждую ночь — постепенно вторгается в пустое пространство внутри Обито, заполняет его собой. И он позволяет это, раз за разом, снова и снова оказывается на берегу. Какаши словно одинокий буй с якорем в бушующем море реальности, в которой Обито непонятно зачем, в которой у него нет ничего, но он упорно вцепляется в веревку зубами, не думая, не рассуждая, с одной простой целью — выжить. Для чего ему эта жизнь — он не знает тоже. Просто здесь и сейчас, он может расслабиться и ни о чем не думать. Здесь и сейчас он просто сидит рядом со старым товарищем, поигрывая черным кунаем — смотри, Какаши, я могу убить тебя прямо сейчас, но вместо этого защищаю твой сон. Вместо этого легко касаюсь твоего локтя, бережно выводя из ужасов в твоей голове. Скажи, Какаши, для этого я здесь? Для чего они продолжают эти странные отношения? Почему Обито плюёт на свои привычки и принципы и просто рассказывает Какаши обо всем, что с ним было? Внутри колет сожалением, но Обито не может избавиться от садистского удовольствия — Какаши испытывает боль, и с нею боль Обито словно становится меньше — будто они разделяют ее на двоих. Разделяют на двоих весь мир, эту звёздную реку, что приветливо светит им каждую ночь, наполняя их жизни смыслом.

*

У Обито нет другой жизни — всё остальное время он читает украденные из деревни Листа свитки с техниками, спит или тренируется. Вся его жизнь, весь его мир теперь сводится к тому, чтобы дождаться ночи и снова встретиться со старым товарищем, рядом с которым ему начинает казаться, что он не преступник, не злодей, а просто-напросто бывший шиноби деревни листа. И философские размышления незаметно отходят на второй план — уже почему-то не кажется смертельно важным выяснить для чего он здесь, найти для себя какую-то конкретную цель. Он слушает рассказы Какаши о работе и внутренне даже немного улыбается: кто бы мог подумать, что Дуракакаши захапает себе место Хокаге, на которое когда-то был направлен пристальный взгляд прошлого Обито. Эти странные отношения, ночные разговоры — сближают их, сплетают в единое целое, Обито привыкает к ним с бешеной скоростью: пытается оглянуться назад, но там нет ничего примечательного. Да и зачем смотреть туда, когда вот он, перед тобой, спокойный новый мир, в котором можно наконец-то просто расслабиться. Всё это становится настолько привычным, что уже совсем не хочется шарахаться от прикосновений Какаши, сбегать, когда он спрашивает что-то, на что не хочется отвечать. В какой-то момент, когда Какаши рассказывает что-то особенно смешное, Обито ловит себя на том, что рука тянется к его плечу: он отдергивает ее, сжимает в кулак до хруста в костяшках. Стены между ними рушатся с молниеносной скоростью. Тогда что будет еще через пару недель? Через месяц? Через год? Он уже выплыл на поверхность, уже вдохнул солёный морской воздух, отплевался противной горькой водой, и просто дрейфует на волнах под нескончаемым небом звёзд. Когда тонешь, и все внутренности сжаты давлением, свет растекается, сломанный тёмной толщей — совсем просто смириться и сделать последний вдох — глотнуть воды, чтобы она проникла в лёгкие и убила тебя. А когда вода под тобой, и тонкая веревка натирает руку, щиплет солью, подтверждая, что ты жив — отпустить ее ужасно страшно. И сейчас Обито страшно отпускать руку Какаши. И когда Какаши говорит, что собирается бросить пост Хокаге, Обито замирает, придавленный неподъемной тяжестью, словно его тело снова завалило камнями. В ушах звенит, цвета вокруг словно становятся ярче, режут глаза. Внезапно становится понятно, что нет и никогда не было никакой безмятежной звёздной реки — это лишь перевалочный пункт, болото в сказке, отрезанной от реальности, в котором Обито слишком засиделся, затянув туда за компанию еще и Какаши. И тот увяз в нём просто по уши, настолько, что уже не видит своей жизни, своего собственного мира, который, в отличии от мира Обито, действительно существует. И он собирается бросить всё, отказаться от их общей мечты, которая почему-то исполнилась у него, а не у самого Обито. Ради чего? Похоронить себя в этом болоте вместе с ним? Обито оглядывается вокруг: но здесь нет ничего, что бы он мог предложить взамен. Это не равноценный обмен, это глупая, жалкая, никому не нужная жертвенность. Он вернулся в этот мир чтобы забрать с собой и Какаши? Тогда для чего нужно было искать такие сложные пути — когда можно было просто перерезать ему горло в те несколько раз, когда он безмятежно спал рядом с опасным преступником. Как он смеет говорить ему такое — хочет взвалить ответственность за своё решение на Обито? Это странно, неправильно, бессмысленно в конце концов. И приятно. Но он говорит «ты — Обито», и Обито понимает, что Какаши путает его с тем, кто погиб давным-давно. Просто цепляется за давно погребённый под камнями образ товарища, как и он сам теперь цепляется за него. Когда Какаши сжимает холодными пальцами его плечо, смотрит расфокусировано — весь затоплен эндорфинами, явно не в своём рассудке, Обито наконец-то четко видит свой путь. Ему остается только просто уйти из жизни Какаши, тем самым спасая его и его мир. Он отпускает веревку. И это, кажется, первое правильное решение за долгие-долгие годы. Но отчего-то в груди нестерпимо жмёт, океан заливается в уши, в горло, в нос — и это не просто солёная вода. Пустота заполняет его, разрывает внутренности, разъедает сознание. Топит.