here be dragons

Праздник Полуночной Луны поднимается словно ночной прилив воды, увивая и украшая дворец сказочным огнём, расстилая по улицам шёлк и серебро. Люди поют, жульничают и отдаются во власть музыке, которая пронизывает улицы, просачиваясь из каждой двери, из каждого окна, из каждого полуприкрытого занавеса, как полузакрытые глаза, мечтая, мечтая, мечтая. Опьянение распространяется по городу будто дым, оставляя все запреты под кроватями, дверьми, взаперти под слоями кружева и меха, компенсируя тяжестью драгоценных камней. Чимин отдыхает в тронном зале, пока Чонгук забавляется собственным махающим хвостом, лежащего на слитке гранитного пола в неуловимом просачивающимся лунном свете, пока тот ещё не застелен невероятно мягкими коврами, настолько плюшевыми, что весне впору сочиться ревностью. — Это всё сущая суета, — вздыхая произносит Чимин, пока его шею украшает нитка рубинов, а волосы заплетены золотом. — Фестиваль или небеса? — спрашивает Чонгук, мигая одним глазом в направлении Чимина, пытаясь не обращать внимания на зуд, который не даёт ему покоя с начала вечера, пузырясь прямо под его кожей. Чимин вздыхает:  — Оба…тоже… — он позволяет откинуть свою голову назад и уставить свой взгляд на большие сводчатые потолки. Тронный зал всегда украшали самым последним — эту внутреннюю комнату, бывшей сердцем крепости с внутренней стороны замка. Именно здесь хранили и оберегали святые владения на ложе из серебра, кормили золотой ложкой. Чонгук чувствовал раздражение в голосе Чимина, когда он ворчал о том, насколько всё это легкомысленно, о том сколько излишества можно было сохранить, переместив всё внимание куда-нибудь в другое место. — Ты хочешь сказать, что мы не стоим празднования? Чимин умолкает и напрягается, а затем смягчая голос с небольшим стоном, говорит: — Ты знаешь, что я не это имел в виду- — Я знаю? Чимин соскальзывает с трона и подходит к Чонгуку, спрашивая того с умоляющей улыбкой на устах: — Что с тобой в последнее время? — он проводит рукой вдоль бедра Чонгука, поднимаясь выше к его телу и останавливаясь на его шее. Он массирует мягкую ткань там, где заканчивается тело Чонгука и чувствует, как Чонгук дрожит от этого прикосновения. — Так быстро, потому что Солнце далеко? Чонгук выпускает насмешливую струйку дыма, в которой раздражения гораздо больше, чем веселья, и обвивает себя вокруг Чимина, возвышая его позицию, которую они удерживают вместе — Король и Дракон, мир и хаос. Чонгук задается вопросом будет ли он когда-нибудь чем-то ещё кроме сущего разрушения, пока Чимин прижимает свои губы к его носу и целует его, расслабляясь в объятьях дракона, и это было всем, что нужно Чонгуку сейчас. Чимин дышит спокойно даже тогда, когда Чонгук начинает двигаться, расправляя свои крылья и укрывая их двоих, словно они в небольшом святилище. Это похоже на тот любой момент безопасности, который они когда-либо разделяли вместе (хотя их было не очень много), каждая улыбка, пойманная в скольжении того момента, прежде чем они закроют глаза и уснут, позволив их телам погрузиться в тепло, доверие и призрачный мир снов. Для них близость к друг другу всегда будет ощущаться так, как безопасность, как дом, принадлежность и знание тоже. — Пойдём сегодня со мной вечером- — …куда мы идём? — бормочет Чимин, глядя на Чонгука с детским любопытством, пока его стражи крутятся возле них, совершенно не нужные в этой часовне расплавленной правды. — Куда-то… Я хочу показать тебе. Чимин урчит, поворачиваясь и пытаясь завернуться в кожу Чонгука. — Куда бы ты не хотел меня отвести… Я пойду с тобой. Когда Солнце садится и восходит Луна, её лицо мрачнеет из-за тени от Солнца, город светится так будто земля трясётся и разламывается, чтобы обнажить своё сердце небу, оранжевый и красный течёт по венам словно по освещённым улицам. Это день Огня во время сезона льда, день дикой заброшенности и вакханалии веселья. — За то, чтобы наступил мир! — Намджун поднимает бокал, с уже раскрасневшимися щеками от выпивки, обращаясь к Чимину, кто обладает своим троном как обещанием, и короной как знаком первородства. — И нашего короля! — добавляет он, с широкой улыбкой и обожанием, которое капает с уголков его губ. Зал наполняется радостными возгласами, половина которых уже затерялась, пока вторая половина ещё на полпути. Чимин со звонким смехом колокольчика поднимает свой бокал медовухи и делает глоток. Рядом с ним его три дракона свернулись на своих соответствующих местах, вырезанных для них за драгоценных камней — оникса, янтаря и изумруда. Тэхён развлекает гостей, пыхтя с каждым разом всё более сложными и закрученными спиралями дыма, Юнги с волнением наблюдает за Намджуном, который всегда был плох в употреблении ликёра. Чонгук же сидит тихо и неподвижно, нехарактерно спокойно, и осматривает зал, обвивая свой хвост вокруг жерди. Он любезно принимает похвалу и совсем не возражает, пока Чимин купается и венчает себя лаврами из цветов, лести и драгоценностях из каждой посетившей его империи. Чонгук щадит добычу спокойным взглядом, опускает голову и иногда позволяет провести молодому члену двора рукой по его чешуе. — Ты заставляешь меня нервничать, — Юнги бросает на него короткий взгляд. — Ты что, в хорошем настроении? Чонгук изгибает одну бровь: — Разве мне нельзя быть довольным в день нашего празднования? Тэхён усмехается, пока один клуб дыма нечаянно вырывается наружу. — И куда же ты улизнёшь потом? — Никуда. — Как пренебрежительно, — упрекнул Юнги, пока Тэхён махал хвостом в недоумении. Чонгук глубоко рыкнул в ответ, так, чтобы только его братья услышали это. Он считал это достаточным ответом, чтобы больше не обмолвиться и словом с ними до конца глубокой ночи. Ночь ещё не достигла своей кульминации, когда Чонгук слегка подтолкнул Чимина своим хвостом и он оглянулся, слегка ошеломлённо глядя Чонгуку в глаза. Чонгук наклоняется и касается носом щеки хихикающего Чимина, отреагировавшего на контакт и слегка оперевшегося на него. — Уже время? — спросил Чимин сладким и густым голосом словно прядение шёлка. Чонгук прогудел, а Чимин кивнул, нежно поцеловав его в нос, прежде чем встать на ноги. Его подданному требуется миг чтобы привлечь к себе внимание. Намджун медленно поднимается на ноги, сильно качаясь и моргая, пытаясь сфокусироваться. — Пусть празднования продолжаются до первого надлома неба рассветом. Мои любимые люди — пейте, ешьте и празднуйте нашу с трудом заработанную любовь, мир и процветание! — он поднимает руку, устремляя её к народу, и те сразу же взрываются громкой волной аплодисментов, возвращаясь к своим стаканам и бокалам. Чимин протянул руку вдоль шипов Тэхёна и Юнги. — А вы следите за Намджуном ради меня, — он двигает рукой к Юнги и тот закатывает глаза, ласково щёлкая клыками. — Будто ты должен мне это говорить. Тэхён тыкается носом, спрашивая, куда тот идёт. — Куда-то, — отвечает Чонгук и Чимин улыбается. Они приходят к окну в зале, и Чимин дрожит под покровом ночи, останавливаясь и чувствуя её холод у себя под кожей пальцев. Воздух меняется вокруг них, когда Чонгук взмахивает и расправляет свои крылья, которые врезаются в неизгладимый камень, его хвост качается, пытаясь поймать дуновение ветра, прежде чем тот коснётся своими крыльями неба. Чимин следует за чешуей, поднимаясь на широкий выступ, раскрывая руки будто в полёте, прежде чем сделать шаг в лишённую веса высь и темень. Чонгук ловит его словно вдох или пух, или мысль, которую он всегда пытался уловить и запомнить, устремляясь в направлении багровой Луны, проливавшую свой свет на все секреты мира. Они летели в тишине, привыкшие к подъемам и падениям друг на друга, изгибающиеся шипы, которые таяли и плавились. Чонгук гудит, Чимин напевает, водя пальцем по чешуе Чонгука, прижимая ладонь к его шее — излюбленный жест, чтобы успокоить дракона. Разум Чимина затуманивается, его собственная реальность сливается с реальностью дракона, просачиващейся в трещины его воспоминаний, и он почти чувствует, что звёздный свет, рассеянный по его крыльям, что он может попробовать тёмное небо на вкус и, если захочет, то может проглотить весь мир. — Малыш… Чимин шевелится, его кожа покалывает от ветра, его ресницы трепещут, когда он немного подталкивает себя, выравнивая тело, хотя он знает, что Чонгук из всех сил пытался усадить его как можно удобней. Он прижимается к груди Чонгука, чувствуя слабое огненное эхо там, где соприкасается их кожа. — Где мы? — Посмотри сам. И Чимин смотрит. Его глаза приспосабливаются к темноте, к свету — нежному сиянию камней, окружавших их, которые, как казалось, изнутри пылали загадочным огнём. Он улыбнулся и удивился, когда его ладонь коснулась поверхности и это постоянное пульсирование было ощутимо через кожу, покалывая в костях и нагревая кожу. По его спине пробежалась стая мурашек, когда он повернулся к Чонгуку и наткнулся на его необъяснимый взгляд. — Любовь моя, в чём дело? — он прикасается ладонью к его щеке. — Просто немного нервничаю, и всё. Чимин смеется, звук сияет на фоне пылающих камней. — Нервничаешь? Ты? Великий дракон, почему же Вы нервничаете? Чонгук низко рычит и суживает глаза. Он делает это не со злобы, просто раздражается — покорно и нежно. Он слегка кусает Чимина за нос, прежде чем успокоиться. — Увидишь. — Конечно, — Чимин целует его нос и усмехается. И как только его слова подошли к окончанию, тёмная Луна достигла своего зенита, её тень упала и полностью окутала камни. Небо на долю секунды вспыхнуло светом, а затем снова погасло. Казалось, будто кто-то случайно выключил небо, а затем забыл снова зажечь его. Мир исчез в этом мерцании на мгновение, но это мгновение всё растягивалось и растягивалось, в то время как пространство вокруг него смещалось, чтобы приспособить его рождение, его простое существование, капитулирующее мир в другое царство истины, все волшебство и тайны, метаболизирующиеся во что-то другое. Потемневший лунный свет ударяется о камень около них, пытаясь ослепить, сначала медленно, затем ярче и ярче, все выше и выше, пока Чимин не сможет увидеть поток огня, рассеивающий пространство между этим местом и небом, полный решимости покорить всё. И перед ним Чонгук начинает меняться — сначала его чешуйки тают и сглаживаются, цвет меняется в огне, его шея уменьшается, а крылья складываются внутрь, пока его позвоночник выравнивается. Это волшебство и даже больше — это сама вселенная распутывается, превращаясь в другую форму. Никогда Чимин ещё не видел этого, но всегда чувствовал, что его чешуя сменяется кожей. Глаза Чонгука по-прежнему тёмные, зрачки красные словно горячий уголь, но теперь его лицо гораздо мягче, острота челюсти — только тень на коже, подобная Чиминовой, что ему самому даже страшно прикоснуться. Чонгук облизывает губы, поднимая руки и исследуя новую кожу и тело с диким удовлетворением. Чимин делает шаг вперёд, изумлённо выдыхая: — Драконий камень… — Все легенды рождаются в правде, малыш, — голос Чонгука гораздо более сладок, чем Чиминов голос и в этом есть смысл, ведь он насквозь пропитан любовью. — Чонгук… — Мой король, — Чонгук падает на одно колено, кланяясь в ноги в знак уважения и покорности, как все его подданные, опустив голову. Но когда он поднимает голову, чтобы встретиться с ним взглядом, он видит его улыбку. Чимин раздражённо выдохнул: — О, не смей. Он тянется к рукам Чонгука, их ладони покалывает от контакта. Кожа Чонгука горячая на ощупь, но такая гладкая и мягкая. Чимин почти готов отступить назад, но всё же он этого не делает. Взгляд Чонгука поднимается от рук Чимина к его лицу — их носы почти касаются друг друга, но поскольку Чонгук выше Чимина хоть немного, их дыхания смешиваются, пока огонь вокруг них пляшет в танце. — И ты осмеливаешься командовать драконом? — спрашивает Чонгук в голос, а не шёпотом. Чимин задыхается, чувствуя дыхание Чонгука, которое подобно дыму, но гораздо больше похожее на огонь, как рождение и взросление, подобное вкусу целого мира, когда он мерцает. Чонгук ухмыляется: — Так и думал. На что Чимин сужает глаза, но не отступает. — Значит, это то, что ты хотел мне показать, — говорит Чимин, делая полшага назад, чтобы осмотреть тело Чонгука. Он так привык к чешуе, крыльям и хвосту, что это новое тело, хотя оно и похоже на его собственное, кажется каким-то странным. Чонгук двигает плечами и тянет позвоночник: — Я не знал, сработает ли это…но внутри меня всегда было что-то похожее на секрет, который я знал, но боялся открыть… — А теперь? — Чимин встречается взглядом с Чонгуком, сотрясённый ударом, прошедшим сквозь него, сворачиваясь у него в животе и зажигая там огонь, который казался более реальным, чем тот огонь, который они когда-либо создавали, чем любой город, который они завоевывали. Их кожа была настолько близко друг к другу, что, казалось, они могут слиться воедино. Ладонь Чимина была плотно прижата к руке Чонгука, которая обвивала талию короля. Чонгук наклонил голову в знакомом жесте и произнёс: — А теперь я больше не боюсь. И когда их губы соприкоснулись, казалось, что это не взрыв фейерверка, а огонь, не искры, а настоящий прилив уверенности — будто кипящая правда внутри них просачивается сквозь их кожу и покрывает все камни и луга вокруг, прорываясь сквозь небо, капает над землёй. Чонгук целовал голодно и жадно, открывая рот и обжигая, облизывая губы Чимина, будто языком пламени, вьющимся прямо внутрь горла Чимина, ища его сердцевину, его центр. Чимин стонал, пока его тело обмякало в горячих объятьях Чонгука, обвито в мышцах, пока его рыскающий язык так и манил к себе. Казалось, что что-то проснулось в Чонгуке, который оторвался назад с горящими глазами и красными как кровь губами. И только тогда Чимин почувствовал себя прижатым к теплу каменных стен, понимая, что Чонгук всё это время держал его на руках, осторожно зажимая его между своим телом и Драконьим камнем. Он наклонился, чтобы облизнуть кожу плеча Чимина, и мягкий гул пронзил его грудь и камни вокруг них. Чимин чувствует, как жар кипит в его костях, бурлит в его крови, делая его кожу настолько горячей, что он клянется, что тоже будет гореть, таять и перерождаться. Он задыхается, хватаясь за Чонгука — единственную соломинку здравомыслия. Но в мире, где есть кровь и магия, нужно ли что-то ещё, чтобы цепляться за любовь, похоть и власть? Чонгук рычит и погружает свои зубы в мягкую плоть Чимина, чей голос ломается, когда веки опускаются вниз и он чувствует, как Чонгук к нему прижимается. — Мой король — моё всё… Голос Чонгука мягок словно полночь, головокружителен в своей огромности, вымывающий каждую мысль, которую Чимин имел до или после. Он снова стонет и открывает глаза, чтобы посмотреть на Чонгука, который оглядывается назад с такой силой, такой любовью и почтением. Чимин тяжело вздыхает и наклоняется вперёд, чтобы поцеловать не то привычное пламя и угли, а целовать только губами поверх губ, дыханием поверх дыхания. Чимин целует Чонгука будто последний кусочек неба, последний луч света. У Чонгука всегда была энергия, от которой нужно было избавиться ради спасения мира, и Чонгук это покорно принимает, словно целебное снадобье, глотая его как единственное спасение. — Моё Солнце… — пробормотал Чимин, касаясь губ Чонгука. — Продолжай, — говорит Чимин, прижимая свои ладони к груди Чонгука, следуя к ключицам и шее, любовно поглаживая и массируя его кожу, как раньше, успокаивая и ухаживая. — Позволь мне любить тебя, — Чонгук соприкасается с ним лбом. Чимин кивает и хихикает: — Говоришь так будто ты должен спрашивать. Ни один из них не упомянул немыслимые слова, которые застряли в горле, ни один из них не помнил как использовать «люби меня, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…всегда» и «конечно, конечно, конечно». Чонгук провёл своими губами по щеке Чимина, спускаясь к шее, прежде чем подтолкнуть Чимина вверх с мягким стоном. Чимин шипит от этого, но звуки еле сдерживаются, когда каждая точка их соприкосновения испепеляет их, делая тела бездыханными, безжизненными. Чонгук тяжело дышал, Чимин же почти забыл о значении дыхания, о силе тяжести, обо всём, кроме этого тепла, постепенно спускаясь вниз и, с мягким вздохом сгибая бёдра, падая лбом на плечо Чонгука и пальцами впиваясь в мышцы его бёдер. — Чонгук, пожалуйста. Чонгук ухмыляется, прижимаясь к коже Чимина: — Я думал короли не просят. Чимин приподнял голову, в чьих глазах виднелся стальной блеск, прочно усаживаясь на его плечах и вертя своими бёдрами, заставляя этим самым колени Чонгука дрожать. — А я думал, что драконы предназначены быть оседланными, — жалит Чимин, пока Чонгук рыкает ему в ответ. Ответная ухмылка Чонгука — это коктейль Молотова вместе с дикостью и здравомыслием. Зубы Чонгука казались острыми кинжалами, хотя в то же время сияли словно солнце. Они короли только их выбора. Их тела встречаются и ломаются, огни танцуют вокруг них, когда они погружаются всё глубже и глубже в жару и сладость друг друга. У Чимина откинута голова, но Чонгук всегда притягивает его взгляд обратно к себе, ловя взгляды друг друга, встречаясь и ломаясь обратно. Их кожа тает, тянется и впитывает дыхание в песне, небе и спасении. Они больше, чем тела, больше, чем кожа, больше, чем плоть и встреча — они сливаются в единую сущность, в создание Земли и Огня, Золота и Воды, Желания и Любви, Благодати и Греха. Там где Мир и Хаос признают, что они не так сильно отличаются друга от друга, где Жизнь и Дар складывают руки и молятся. Когда ещё не погасшие угольки холодеют, их тела возвращаются в царство Земли и Камня, их разум всё ещё оправляется от незабываемого вкуса неба, Чонгук оказывается обёрнутым вокруг Чимина так, как они привыкли, его руки полностью огибают формы Чимина, в то время как он целует кожу плеча Чимина и наслаждается этим ощущением сладости на языке. Он закрывает глаза, переставая видеть тусклые огни на светящемся небе, когда последние лучи Полуночной Луны опускаются за горизонт, и ночь танцующих драконов подходит к концу. Чимин просыпается, запутавшись в своих шелках, с горящей кожей, и ему на миг кажется, что его тело может растаять. Чонгук легонько ткнулся в его щеку, лежа рядом. Чимин выдыхает и целует Чонгука в нос. Он делает это с любовью, наслаждаясь теплотой его кожи. — Моя любовь… — Мой король… — Чонгук отклоняет свою голову, позволяя Чимину прийти в себя. Их тела пульсировали, но из-за жары Чимин не чувствовал болезни или недомогания. Он протягивает руки и ощущает кожей каждый дюйм сухожилия, каждое сухожилие вибрирует новым видом жизни, новым теплом. — Огонь дракона, — говорит Чонгук, голосом, в котором чувствуется удовольствие. — И каково это, чувствовать себя избранным? Чимин смеется, укутываясь в тепло Чонгука. — Горячо, — бормочет он. Чонгук гудит, то ли от согласия, то ли от удовольствия. Чимин не знает этого, но и не нуждается в знании. — Так было, когда родились драконы? В безумной любви Земли и Солнца? — спрашивает Чимин, проводя пальцем вдоль шеи Чонгука. Чонгук выпускает струйку дыма. Чимин чувствует, как он закатывает глаза. — Мы не занимаемся любовью — мы занимаемся огнём, — отвечает он в насмешливом оскорблении. Чонгук качает головой: — …и да, и нет… Чимин поднимает голову. Чонгук улыбается, прижимая его к своей шее, чтобы вновь осыпать его мягкими объятьями. — Драконы — это создание огня…но они не рождены в огне. — Тогда где они были рождены? — Вы, мой Король, мой Избранник и моя Любовь, уже знаете ответ. Чимин качает головой и закрывает глаза, в то время как его мышцы расслабляются под бурлящим огнём, скрытым под кожей. Так что в соответствии с легендами, которые гласят, что звёзды смеялись и смеялись, наблюдая, как Земля строила себя в печали, презрении и простоте. И когда Солнце впервые встретило Землю, то место, где они соприкоснулись, было тем местом, где родились Драконы. Но это не вся история, потому что, как вы видите, Солнце не касалось Земли, а скорее достигало её через вещь, которой она больше всего дорожила, через единственное, что она имела, что ни одна из звёзд не вспоминала об этом блеске, а только об холодном угрюмом свечении — её сердце. И когда Солнце дотронулось до этого, Земля раскрылась, позволяя Солнцу взять её сердце в руки, позволить огню Солнца просачиваться и нагревать её, давая жизнь миру, как мы это уже знаем, рождая кровь, магию и Драконов… …потому что в Сердце Огня и рождаются Драконы.