Пегас

      Светлая, почти слепая, декабрьская ночь. Так можно описать глаза дряхлой кобылицы не менее дряхлого деревенского кузнеца. Глаза животного уже полностью покрыла серая пелена лошадиной старости, но для Изуку они сияли ярче серебряников на палящем солнце. Юноша не знал с чем их сравнивать, драгоценных камней он ни разу не видел, как и золота, в виду некой сдержанности в доходах его семьи, а больше блестящих предметов, не считая оружейных «инструментов», он не знал. Грета — кобыла, что вот уже две недели выставляется на Пестром рынке её непутевым хозяином. Сама лошадь собой хороша… Была когда-то. Вороная некогда шерсть слиплась под слоями пыли и грязи и некрасиво висела морщинами на исхудалом теле, а грива, криво-косо подстриженная, и вовсе клочьями выпадала на худые бока и шею. Изуку любит эту лошадь и всех лошадей этого мира тоже. Это он понял ещё будучи пятилетней «лялькой», посаженной отцом на кожаное кресло его ярого жеребца — Версмунта. И вот прошло уже десять лет с того момента, отца унесла кровавая война королевств, а Версмунта — нехватка денег, за потерей главного кормильца семьи. А воспоминания зеленоволосого юноши свежи как никогда. Тогда он впервые летел наяву, пропуская версты земли под звон подкованных копыт. Родители мальца отпустили коня порезвиться с крохотным, неумелым недо-наездником в поле. Вы спросите, откуда же такое безоговорочное доверие, казалось бы, глупой животине? Ведь допусти он хоть малейший неверный скачок, маленький человек слетел бы со стремян и прекратил бы своё и без того недолгое существование. Но такого не было и быть не могло. Версмунт был умным жеребцом, даже чересчур, потому и напоминал иногда в своих действиях больше человека, нежели «тупую скотину», за это его давно уже считали членом небольшой семьи. Но сейчас это семья заметно уменьшилась, до всего-навсего двух её членов — мать единственный лекарь на деревне и её подмастерье — сын. Любовь Изуку к лошадям не угасала даже после тяжёлого расставания с животным. В затрёпанных до невозможности дневниках были собраны одни лишь рисунки бравых скакунов на раскаленных равнинах. Мидория младший сам срисовывал их. И ему было с чего. В их южный забугорный край часто забегали дикие табуны. А юноше многого и не нужно было, только бы видеть их галоп в такие редкие дни своего отдыха. О его увлечении знали все, а особенно подробно книжники, которые продавали сборники новых мастей лошадей. — Эх, это опять ты, несносный мальчонка? — прокряхтел седовласый старец. — Уж сколько тебя отгоняю, все равно липнешь к этой развалюхе! Сказал же, если денег нет — вали, раздолбай! — Старичок дал несильного щелбана по растрепанной зелёной макушке. — Дядюшка Врольф, вы же знаете, не могу я позволить продать её на мясо, она ж мне жизнь спасла!— возмутился тот самый «несносный мальчонка». — Спасла, да спасла, всего-то волка копытом прибила. А вот в молодости знаешь что она вытворяла? Дралась с моими недругами не хуже коней императорской кавалерии! Ты думаешь мне самому не жалко её продавать?! Да если б она могла ещё хоть немного работать в поле, ни за что б не отдал её никому, тем более на какие-то там колбасы! А она, кляча любимая-проклятая, после того как жеребца мне такого же несносного как и она сама родила, вообще плоха стала! Ты посмотри, посмотри на её ребристые бока! Там раньше мускулы были! — дедок нещадно похлопывал Грету по больному телу, от чего та изредка недовольно фыркала. Казалось она сама понимала свою неизбежную участь и выражала это в своём, уставшем от всего, взгляде. Мидория никогда не понимал странного отношения людей к этим прекрасным существам. Для него они были символом ветра, дикой свободы и летящей грации. Ну невозможно просто взять и запрячь это величественное животное (а к слову величественной он считал любую старую клячу, даже такую убогую, как Грета), заставить то двигать жернова, то возить тяжеленные сани, то терпеть наглых, ломающих длинную спину, наездников, то участвовать в изнуряющих скачках. Мидория считал, что все лошади должны быть вольными, но сам понимал глупость своих мыслей. Потому как, не будь у человека коней — не было бы ни вспаханного поля, ни хлеба, ни торговли, ни остального хозяйства. Такие думы терзали мальчишку ещё в детстве, когда он видел как Версмунт сам вел его, сам катал и сам направлял, а не наоборот. За свое необычное мнение в деревне Изуку считали очередным безобидным душевнобольным. Иногда ему и в самом деле казалось, что он какой-то не совсем нормальный. Внезапно к кузнецу звенящей походкой подошел странный, скрытый в длинных балахонах незнакомец. Его плащ пропитался дорожной пылью, которая неприятно осела в носу. — По чем вот это продаете? — он презренно взглянул серыми глазами на Грету. Так презренно, что Изуку захотелось их вырвать… — Да по сколько пожелает юный господин! — не хотел он продавать лошадь, да конечно! Как услышал звон монет, так сразу улыбку натянул и господина себе нашёл. Изуку распирало от злости. — А если не тайна, на что пустите, но колбасы или сосиски? — На приманку. — Изуку злился. Будь у него хотя бы два лишних медяка, тех что отвалил незнакомец в плаще дядюшке Врольфу, он давно уже спас бы Грету и забрал её себе. — Поговаривают сюда к вам будут сбегаться всякие твари волшебные, — мужчина почесал мозолистыми пальцами сальные волосы, — и в их числе хищный пегас. Мне рассказывали, что он людей жрал как чудо эдакое, а ещё каннибализмом промышлял, за его поимку я жизнь проведу при золотой спальне, жральне и сральне. А там может еще и его стадо прискачет. — ТАБУН, ТАБУН это называется, мерзкий ты человек! Живодер, желающий лишить свободы новое существо. Хотел бы так сказать Мидория, но не мог — разница в статусах, пусть и небольшая, была на лицо. — Ох, а зачем же вы такими новостями, передо мной, смертным, раскидываетесь, юный господин? А если посторонние услышат? — видимо «господину» понравилась вся нелепая лесть старика, и в дряхлую ладонь упала ещё одна медная монета. — Да что ж не раскидываться-то? Все равно в вашем захолустье кроме меня нет никого кто поймать нечисть сумеет! — сказал напоследок незнакомец, уводя за собой бедную Грету на привязи. Та лишь обернулась один раз, взглянув на зелёные кудри, и с тяжёлым вздохом зашагала дальше. Вся ненависть и злоба Изуку спала на нет. Его пронзила резкая боль от мысли что видит он её в последний раз. На глаза навернулись слёзы, а к горлу подступил едкий, соленый ком отчаяния. Парень рванул с места в противоположном от незнакомца направлении — домой. Он не сумел продлить ей жизнь, отплатить за спасение спасением! А ведь он даже подумывал выкрасть её у Врольфа! Что никогда бы не пришло ему в голову при других обстоятельствах. Такой "божий одуванчик", как он, сквернословие позволить себе не мог, не то что кражу… Вот уже показалось крыльцо дома травницы. Последние слезы высохли на ветру по пути сюда. Из дома доносился ароматный запах выпечки — мама опять испекла травяной пирог на ужин. Мидория в последний раз вытер глаза рукавом серой льняной рубахи. Отец всегда говорил, что мужчины не плачут, а мать добавляла, что Изуку позволительно, он особенный. — Изуку, сыночек, это ты? Я уже скатерть застелила, проходи на кухню. Устало разувшись и пройдя на голос, зеленоглазый сел за пышно уставленный стол. — Золотце, как сходил? Вновь виделся с Гретой? Как она там? Ты купил то растение на рынке, что я просила к согревающей настойке? - не отрываясь от заготовки трав, женщина со счастливой улыбкой мелодично стучала ножичком по сколотой доске. - Ох, боже, что случилось? Почему ты так печально выглядишь? — Грету продали… на съедение… — чуть помедлив, шепнул парень. — Ох… — Инко вмиг поникла, опустив взгляд в стол. Она вытерла руки об желтоватый передник и подошла к сыну. — Милый, если б ты сказал, что её выставили на рынок, я бы… — закончить ей не дали. — Что бы?! Мам, я прекрасно знаю наше положение и ни в коем случае не виню тебя в нем! Да, мы не настолько бедны, чтобы сводить концы с концами, но и не настолько богаты, чтобы позволить себе излишки. Тем более такие, как старая неработоспособная лошадь. Я просто не могу принять своей беспомощности сейчас… — слова сами лились изо рта и больше походили на жалобную мольбу. — Изуку, сыночек… — Инко положила свою ладонь на руку сына. — Я… Я… Пойдём со мной мне надо тебе кое-что показать… — парень немного удивился словам матери, но послушно прошел вслед за ней из дома в старый сарай. Не дойдя до ветхого сооружения буквально метр Мидория услышал лошадиное утробное ржание за хлипкой дверью. Его глаза округлились до неузнаваемости, когда мать вывела оттуда молодого жеребца — точную копию Греты, только более внушающих размеров. Все ещё пребывающий в шоке юноша, вслушивался в каждое слово, сказанное Инко. — Этого жеребца я выкупила у кузнеца Врольфа. Отпрыск Греты. - она с лаской посмотрела на животное. - Я хотела преподнести тебе его как подарок на твоё совершеннолетие* через неделю. Подумала что тебе не помешает новый друг, да и с ним нам бы стало гораздо легче ездить за травами и просто жить. Меня-то уже на старости лет силы покидают... Если бы ты сказал про Грету, я бы и её выкупила! Я же знаю как она дорога тебе. А этот старый ворчун, хоть бы словом обмолвился! — Изуку все ещё стоял неподвижно, но уже не мог сдержать новую волну слёз. Крепко обняв свою маму, он зарыдал в голос. От чего удивился уже конь и положил в совершенно непривычном жесте шерстяную щеку на зеленую макушку. Мидория-старшая стала медленно вытирать дорожки слез с веснушчатых щек. — Но откуда деньги? Что тебе пришлось продать?! — немного успокоившись открыл свои изумрудные, мутные от слез глаза мальчик. — Ох, сынок, - с улыбкой начала она, а затем беззлобно рассмеялась. - Мы теперь с тобой богачи, представляешь! Один путник из Юуэй заключил со мной торговый договор. Не знаю зачем ему понадобилось так много восстанавливающих зелий каждый месяц, но зато теперь мы сможем безбедно жить до конца своих дней! - она снова весело хихикнула. - Ну, или пока не истечет время договора... Все не может быть так просто! Верно мама шутит… Нет. Она не стала бы. Так что? Им теперь не надо волноваться насчёт поломанной черепицы на краю крыши? И о закупке дров на зиму тоже? И о починке сарая? И о новых зимних ботинках для обоих? И можно наконец-то впервые купить перчатки? И…и меч? Появилось так много «и», что голова начинала понемногу гудеть. Слишком много хорошего. Так не бывает. Изуку даже легонько ущипнул себя за живот, думая что все произошедшее сон. Но от такого сладкого сна ему не хотелось просыпаться. Ещё час назад Изуку был опечален расставанием с Гретой навечно. А теперь светлое и сытое будущее помахало ему красной тряпкой. Грета… Есть ли у Изуку шанс спасти её от участи быть съеденной плотоядным пегасом? Сможет ли он вернуть долг ценою в жизнь? И что это за Пегас такой плотоядный? Такие вообще бывают? — Мам, я… Я ещё успею выкупить её. Точно успею! Если тот человек сказал правду, если он собирается охотиться на волшебных существ, то лучше всего для этого подойдёт залесок на северном холме возле дома сапожника. Нужно разузнать когда к нам примчится табун пегасов и примчится ли вообще... — тараторил Мидория, не обращая внимания на счастливый и немного глумливый взгляд Инко. Она ему поможет. Теперь уж точно.