Отвечать знающему

Иуда Искариот. Были ли мы близки? Разумеется. Смог бы он иначе узнать меня настолько хорошо? Возможно, смог. Однако он был частью всего. История же не терпит мелочей. Она рисует свои карикатуры крупными и неосмотрительно смелыми мазками. Оставаясь наедине, мы говорили. Он спрашивал. Верно спрашивал. Я учился отвечать ему и всем им, учился не отпускать мысль, свежо ощущать её, чтобы как можно точнее описать. Что есть на самом деле. Я учился слушать, понимать и принимать. Верить. Любой окостеневший разум продолжает жить. И, сказанное слово, безнадёжное слово - рано или поздно найдёт отклик, даже когда надеяться не на что, и опыт укоряет эту бессмысленную помощь. Всегда остаётся надежда. Как звёздочка, указующая нам путь. Не сразу, постепенно я узнавал все эти простые вещи и себя самого, когда мы беседовали. Кто бы я ни был, только в познании, в долгом пути, устланном камнями, таящем беды и несчастья, я мог узнать. Это был долгий тяжёлый путь. Путь от тлеющего угля до беснующегося пожара, охватившего род человеческий. Люди жаждали чудо — я дал им его, они просили показать им — я дал им ангелов и отца своего, они хотели говорить с ними — я дал им молитву, они хотели знать о них — я говорил о том, что их окружало — о золоте, нищете, разврате, урожае, о пище и воде, о церквах, домах и обрядах. Я говорил им так, как они могли слышать. Я не мог прикоснуться к каждому, чтобы исцелить, но я дал понятное им слово, которым они могли сделать это сами. Я не видел другого пути познания, кроме веры, существующей сотни лет. Я не был достаточно мудр, облекая сущее в форму. Слишком иносказательную, слишком смехотворно буквальную или требующую чувства, но зачастую лишённую его абсолютно. Кем бы я ни был, я был единственно — человеком. И, если я сделал что-то неправильно — я хотел только одного, быть может зря и опрометчиво. Я верил, что настанет тот день, когда моим словом приумножится истина. Пусть я был не прав, я в это верил. Ученики мои — те, кого захватила жажда постигнуть моё желание. Они были близки, подражая мне, повторяя мои слова и поступки. Они были трудолюбивы и последовательны, ошибаясь, оступаясь, они шли вперёд. За это я не могу их винить. Они верили мне, верили в меня, хоть и не до конца понимали, но они безустанно трудились над тем, чтобы чувствовать, что мной движет. Они возвещали о моих чудесах, они жили мной, они радовались, когда радовался я, они учились, отбирали тщательно зёрна и так прокладывали свой путь. Добрые люди. Верующие. Отступившиеся от меня, но любящие, всё ярче и яснее понимающие мою цель. Ангелов, царство божие, закон божий. И, думается мне, в конце пути своего они понимали. Они верили — и в награду им, не я этому повелитель, обрели истину. Почему же тогда Иуда — я не знал и не знаю этого. Но он должен был быть и он был. Оставшись наедине, мы разговаривали. И он — спрашивал. Зная, он спрашивал меня, а я отвечал ему, знающему. Как же сложно было отвечать знающему ответ... — Учитель наш, — говорил он, — Иешуа из Назарета. И я принимал его, как ученика своего, одного из двенадцати, потому что иначе не мог принимать. — Учитель, — и вид его был уверенным, но благоговейным, — Зачем ты пытаешься уверить как можно больше людей в своей правоте? И я думал над его вопросом и не знал, как ответить ему. — Я не уверяю, — говорил я и был даже растерян, — Я даю выбор. Я даю понять тем, кто может сделать это. — Но разве те, кто этого достоин, с Божьей помощью не сделают свой выбор? — спрашивал он снова. — Истинно сделают, — соглашался я. Хотел сказать "но" и не мог. — Ты знаешь, куда ты идёшь, — говорил он, — Но куда мы идём? — Следом, — отвечал я. — В то же самое место? Чтобы обрести жизнь вечную в Царствии Божием? — Да, — соглашался я. Он знал, но спрашивал меня снова и снова. Спрашивал о том, как следует поступать. Как верно судить. Он спрашивал меня, что такое истина. — Истина — он, — улыбался я. — Господь? — Да. Он говорил, что верует. Но, быть может, лишь только он понимал. Они зажигали сердца, несли моё слово. Они выполняли волю господа и вера их укреплялась. Его веру не следовало укреплять. Однажды я понял это. *** — Учитель, — произнёс Иуда, — Чем всё закончится? — День — вечером, а ночь — утром, — сказал я, не решаясь говорить яснее. — Утром или вечером... — тихо проговорил он. Наверное, он хотел услышать от меня, каким я вижу окончание земного пути. Но он не спрашивал об этом, а рассуждал. И я мог промолчать, не путаясь лишний раз в липкой паутине слов. Это была ночь незадолго до того, как я собрал учеников своих и поведал им о том, что узнал накануне. Пока же была тёмная глубокая ночь жаркого дня, и ничто не предвещало беды, ветви деревьев шептали на тёплом ветру и тот прислушивался к их порывистому мягкому шёпоту. — Иешуа, — окликнул меня Иуда, — Когда ты уйдёшь, я пойду с тобой. — Когда я уйду, никто не сможет этого сделать, — и я добавил, — Пусть мне этого и хотелось бы. — Я знаю, — внезапно ответил он. Он посмотрел на меня и мне пришлось ответить на его взгляд. — Ты сын плотника, Иешуа, — сказал он, — Пусть сын Господа, но ты человек. И, значит, я могу с тобой идти. — Нет, — попытался улыбнуться я, всё ещё не понимая его слов. Это было неведомо для меня. Я, кто помогал обрести веру, не смог поверить сам. Я считал, он хочет отблагодарить меня, но то, что он говорил, на самом деле, было яснее ясного. На мгновение я перестал слышать Иуду. Но услышать его я должен был. Он взял меня за руку. — Ты — сын женщины из плоти и крови, — сказал он, сжимая мои пальцы, — Я скажу это любому. Я скажу это, потому что знаю, кто ты. Обдумывая его слова, я наткнулся на догадку и вскинул на него взгляд. — Я - Сын человеческий. Он замолчал ненадолго, а после сказал: — Когда это станет ясно - тогда всё закончится. Только после этого я понял. Понял, что он один достоин выпавшей ему доли. Я не говорил ни слова, он решил это сам. Я понял его, но не хотел этого. Я смотрел ему в глаза. "Это только моя ноша, Иуда, она неделима", — подумал я и это отразилось в моём взгляде яснее, чем свет луны в тихом тёмном озере. "Разве есть ещё хоть кто-то, кто сможет? Если не должен я, не должен никто", — отвечал он мне без слов, - "Это то, что мы несли вместе. И что всегда будет только твоей ношей. Это — цель. Наша цель". *** — Ученики мои, — произнёс я, — Истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. — Не я ли, учитель? — голос Иуды Искариота был одним из голосов. *** — Иешуа, — говорил Иуда, и, оборачиваясь, смотрел на меня, — Никому этого не вынести. Ни тебе, ни кому другому. Ты лучший из учителей, и ты будешь лучшим, но останься им. — Итог неминуем, — отвечал я, — Я рождён для этого. — Ты рождён созидать. — Моё созидание — это мой собственный путь, — упорно говорил я. Он мрачнел от моих слов. — Я не могу поступить иначе, — пытался я хоть немного смягчить их, — Это — моё. Я выбрал то, что выбрало меня. "И ты сам знаешь об этом, Иуда Искариот", — думал я. И, конечно, он знал. Хоть и продолжал краем себя, ничтожной частью своего человеческого "я" надеяться на слабость моего духа. Сильно было желание сдаться, но оно уже было вне меня. Мой отец был для меня всем миром. В нём были мои ученики. Среди них был Иуда. Он не останавливал меня. Потому что ничего не мог поделать и великодушно принимал мой выбор. "Ты можешь, ты вынесешь", — мыслил он, — "Твой путь — мой путь. Ты вознесёшься настолько, насколько паду я. Я выстелю твою дорогу своей плотью, я буду мостом к свершению. Твой лик окружён будет светом, я останусь лишь одним из двенадцати и буду проклят людской молвой. Но не помешаю, а пойду с тобой, Иешуа, учитель наш. Иешуа из Назарета, их учитель". — Иуда, ты поцелуем предаёшь Сына человеческого? — сказал я опечаленно, не смотря на него. "Предаю тебя, Иешуа, — рекло его сознание, — Предаю тебя твоей воле и неизменной данности. В последний раз касаясь тебя, сын плотника. Сын Господа. Нет слов земных, чтобы описать, как терзает твой неотвратимый избранный Богом путь мою слабую ничтожную душу. Не имея права судить и, тем более, надеяться, я до сих пор ещё верю в твою роковую ошибку. Если же ты прав — иду с тобой." — Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями взять Меня; каждый день с вами сидел Я, уча в храме, и вы не брали Меня... — сказал я пришедшим, заклеймив Иуду Искариота предателем на веки вечные раскалённым словом, выставляя поступок его пустым, но омерзительным. "Чья большая жертва — святого ли, проклятого ли, — думал я, уходя, так и не взглянув на него — и так слишком долго было прощание, — Ты — единственный голос в хоре, мне противоречащий. Единственный живой, живущий и с толчками сердца кровью истекающий. Своими жилами полотно жизни проткавший и сохранивший бытность сущего. Весы мои, и моё отражение. Несчастный, обречённый, с ума сходящий от ужаса собой же сотворённого. Единственный столько же знающий. Иуда Искариот." Но он пока следил за мной, вновь в нём загоралась слепая надежда. Он не хотел мириться, хоть сам позволил мне идти. Он понимал свою потерянную надо мной силу. Когда же, наконец, увидел, что другого пути нет, то ушёл. Ушёл один. И выполнил обещанное.