Отвечать знающему

— Убери его! — отмахнулся Иешуа от длинного зелёного пера, — Где ты его взял? — Из петуха, — довольно сообщил Иуда. — Несчастная птица, — посочувствовал петуху Иешуа. — Петух не почувствовал пропажи, уверяю тебя, — продолжая водить пером по коже. — Ах, зато я это чувствую! — поежился Иешуа, — Не надо... — Наш учитель боится щекотки, — подвёл итог Иуда. — Подобные знаки внимания кого угодно могут свести с ума, — он недовольно почесал ухо, отталкивая руку Иуды. — Иешуа... — тот опёрся на его плечо, втыкая перо в свои вьющиеся тёмные волосы. — М? — Это грех? То, что мы делаем. Что скажешь ты? — Конечно, грех, — согласился тот. — Это не может существовать с нашей верой. Или в священной иерархии всё как в земной? Кто ближе к царю, тот может нарушать все законы? — Ну хоть ты не говори об этих глупостях, — Иешуа стукнул его ладонью по макушке, — Думай. Сам поймёшь. — Если ты понимаешь, почему не можешь мне этого объяснить?.. Учитель помолчал, смотря перед собой. Потом завозился, поворачиваясь к Иуде и, поправив скомканную в подобие подушки ткань под головой, приподнялся. — Ну-ка, подымись, — велел он и Иуде и тот послушно облокотился на стену, позволяя учителю поправлять всё так, как он хочет, — Значит, нужно, чтобы я объяснил... — Если можешь — почему нет? — Потому что ты сам должен думать, — пододвигаясь и удобно устраиваясь в объятьях своего ученика, — Потому что ты должен работать, а не ждать, пока всё преподнесут тебе уже готовое. Работать. Понимаешь? — Да, мой господин, — покорно опустил голову Иуда. — Эта маска тебе не к лицу; не болтай о том, чего не чувствуешь, — сообщил Иешуа серьёзно, — И что это у тебя в волосах..? — он выдернул из кудрей Иуды перо. Пока он думал, куда ему деть перо, выдранное из причёски, Иуда обнял учителя, наклоняясь к нему и целуя его волосы. — Ведь это действительно огромный грех, учитель, разве можно это объяснить?.. — проговорил он, с удовольствием прижимаясь к тёплому телу. — И ты сам считаешь это грехом, верно? — спросил Иешуа. — Ну... — замялся Иуда. — Говори честно, как сам считаешь. Никто тебя не осуждает. Это — грех? — Возможно... наверное, грех. — По-твоему, любить — грех. — Нет. — А быть любимым? — Нет. — Хорошо. Теперь сложнее. Отдаваться всем своим естеством тому, кого любишь и кто любит тебя — грех? — Иешуа... — Да или нет. — Думаю, нет, но... — Пребывать в ладу с собой — грех? И дарить счастье, по-твоему, грех? Иметь трезвый ум от уверенности в своей любви — тоже грех? Чувствовать опору или быть опорой кому-то? Как быть с этим? Как быть с верой в Господа? Разве не становится она крепче вместе со спокойствием, приходящим с доверием, с уверенностью? Быть рядом с тем, кто нуждается в тебе — грех? — Иешуа, остановись, — пробормотал Иуда, — Я понял тебя. — Ты мог сам рассудить, — ответил на это учитель. — Я ведь был бы на твоём месте, если бы мог... Иешуа хотел было что-то сказать, но Иуда заговорил вновь. — А как ты рассудишь других, кто поступает так же?.. — спросил он в задумчивости, — Я не видел сам, но поговаривают при дворе Ирода чего только не творится. И по-твоему, все его наложницы и наложники, если влюблены, лишены греха?.. — Тебя нужно посадить в клетку, возить по городу и обливать ледяной водой на смех горожанам, — Иешуа уткнулся лбом в ладонь, — Нет! Не водой, а помоями. — За что?! — За то, что ты позоришь то чуткое понимание вещей, которое в тебе заложено. Иуда непонимающе похлопал глазами. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. Думаю, ты зря так обо мне думаешь, Иешуа. Я обычный человек, не мудрец. — Именно поэтому я и пытаюсь достучаться до тебя, обычный человек. Иешуа посмотрел на него искоса, ухватил за подбородок и, повернув к себе его лицо, сказал: — Освобождай свой разум, — проговорил он, пронзительно глядя ему в глаза, — Выбрасывай хлам. Открывай все окна. Впускай свежий воздух. Не ленись. Не спотыкайся о слова и поступки. Думай, как если бы ты был всем миром, действуй, ведь от этого зависит всё сущее. Я знаю, что ты понимаешь меня. — Я стараюсь... — Ты уже понимаешь, — покачал головой Иешуа, — Но не бойся своих мыслей, не останавливай их — и всё станет ясно само собой. Со временем. А сейчас скажи мне, — он отпустил его подбородок, — Лишены ли они греха? Те твои наложники... — Не мои! — Не твои, понятно это. Так лишены?.. — Нет. Иешуа замер. — Не знаю! — честно признался Иуда, — Я думаю, они грешны, но не мне о них судить. Вот, видимо, как... Правильно? — он заискивающе смотрел на своего учителя. Тот пододвинулся, обнимая его за шею. — Правильно?.. — упорно спрашивал шепотом Иуда. — Оставим пока этот разговор, уймись, — выдохнул Иешуа, обнимая его и другой рукой, притягивая к своим губам. Иуда называл это "плохой привычкой" — уходить от затянувшихся обсуждений таким способом. Хотя, всё-таки, казалось, это не спроста. Если он не хочет говорить — стало быть, так нужно. Совершенно не ясно, приблизился ли Иуда Искариот к истине хоть на тефах*... Но ответа на этот вопрос он никогда не получит, как бы настойчиво не спрашивал. — Иногда... я задаюсь вопросом, почему именно я. Почему не Симон, не Иоанн?.. — тихо бормотал Иуда, — Не я первый. Не я выдающийся... Иешуа приоткрыл глаза, устало взглянув на него. — Я думал, ты задремал, — принялся оправдываться Иуда. — А я думал, ты хотя бы это уже понял, — зевнув, сказал Иешуа, — Насчёт выбора. — Это не постижимо моему уму, — признался ученик. — Тогда не важно, — отмахнулся Иешуа, укладываясь на бок, — Можешь придумать причину сам. — Я и пытаюсь, — с усмешкой произнёс Иуда, — И её нет. Я не понимаю, чем обязан твоему предпочтению. Я ничем не отличаюсь от других людей... — Я тоже, — снова зевнул Иешуа. — Ты — Бог! — А если бы это было не так? — Но это так. И этого достаточно, чтобы перечеркнуть всё остальное. — Кроме этого, чем я отличаюсь от остальных? — не отставал Иешуа, — Мне интересно. — Кроме... — Иуда кашлянул, — Ты очень интересный собеседник. — Ещё что-то? — У тебя необыкновенный взгляд, о нём я уже говорил не раз. Ещё? Иешуа кивнул. — Ты лучший на свете человек, — проговорил Иуда. — Лучший на свете? Откуда ты знаешь это? — Просто знаю, — слегка нахмурился Иуда. — Ты сам ответил на свой вопрос, — Иешуа потянулся сонно и, обняв его, закрыл глаза, — Не-Симон, и не-Иоанн, и не-Кто-либо-другой. — Иешуа, неужели ты чувствуешь то же самое? — удивлённо спросил Иуда, — Иешуа?.. Заметив, что тот в самом деле начал дремать, Иуда укрыл его покрывалом, и вздохнул. — Мне следует уйти, прежде чем наступит утро? — спросил Иуда. — Я не чужая жена, чтобы от меня убегать, — сказал Иешуа, — Останешься до утра, как положено честному человеку. — Но твоя мать... ведь придётся объяснять, почему... — Моя мать пережила вещи, куда более ужасные, чем эта, — спокойно ответил учитель, — Услышать от сына, что отец его Господь Бог — не намного лучше, чем узнать, что он убийца или прокажённый. По крайней мере, для любящей матери. — Тем более, зачем ей знать о нас?.. — Это Божья Воля, смирись, — сказал Иешуа. — Что?.. Если это на самом деле так, я ничего не могу с этим поделать... — смиренно пробормотал Иуда. — Трёхсторонний договор для тебя действеннее? — Я не понимаю... — Хорошо. Я объясню. На самом деле, Божья Воля в том, чтобы не сметь беспокоить и волновать мою любимую и дорогую мать. — Я запутался... — Потому что плохо меня слушаешь. Бог велит тебе — нельзя говорить моей матери. Ты должен уйти. А я говорю — останься со мной до утра и после него тоже, до конца дней. И если уйдёшь — я не позволю больше приблизиться ко мне. — Постой... — проговорил Иуда, — Я не понимаю... Ты хочешь, чтобы я ушёл и больше не возвращался?.. — Я сказал — останься, — повторил учитель, — Я этого хочу. — Но ты говоришь о Воле Божьей... — Да, — подтвердил он, — И она велит тебе уходить. — И что это значит?.. — Иуда сел на кровати, смотря на своего учителя в отсвете луны из окна, — Ты не всерьёз? Учитель молчал. — Но ты ведь сам часть Господа... — попытался рассуждать Иуда, — Разве ты не можешь понять... — Пойми и ты меня, — смотря на него и приподнимаясь на локте, сказал Иешуа. — Мне не нравятся загадки, — пробормотал Иуда, начиная нервничать и сердиться, — Я не хочу уходить. Меня пугают твои слова. Что ты имеешь в виду? Уйти мне или остаться? — Если ты уйдёшь, возможно, это станет притчей. Особенно, если красиво исковеркать произошедшее. — Иешуа. Это не смешно. — Тогда я молчу, — отвёл учитель взгляд. — Иешуа! Хоть и хотелось ему сказать Иуде, чтобы тот не кричал на весь дом, он промолчал в ответ, чтобы дать ученику подумать в тишине. Иуда же, оказавшись один на один с необходимостью выбора, сердился всё сильнее. — Что мне сделать? Я ничего не понимаю! — заявил Иуда. Иешуа молчал. Тогда Иуда оглянулся на выход из комнаты. Он безустанно взвешивал причины, сравнивая одну с другой. — Так. Хорошо. Ладно. По-твоему я должен оставаться, но не могу?.. Какой урок я должен из этого извлечь? Что ты хочешь этим сказать?.. — Или иди, — учитель вскинул руку, указывая на выход, — Или оставайся, — ткнул пальцами в кровать, — И прекрати болтать ерунду. — Ты велел мне думать, я пытаюсь! А ты велишь мне перестать рассуждать! — Хватит кричать, — усмехнулся Иешуа, пихая Иуду, — Иди из моего дома. — Я не пойду. — Иди, говорю, — он упёрся рукой в его грудь, — И не возвращайся. — Я не знаю, что угодно Богу, я не слышал этого, — заявил Иуда, не обращая внимания на то, что его отталкивают, — Пусть я ошибаюсь и достоин наказания, но я никуда не собираюсь уходить посреди ночи! — Как дерзко это прозвучало, — отталкивая ученика куда менее рьяно, произнёс Иешуа. — Я не отпущу. — Не отпускай, — снисходительно улыбаясь, сказал учитель, — Это воплощение Воли Божьей. — Но ты ведь сказал, что он хочет, чтобы я ушёл! — вспыхнул Иуда. — Хватит размышлений, — приложил Иешуа палец к губам. — Но это противоречит одно другому! Если это просто глупое испытание моих чувств, то это было неуместно... — Иуда, Иуда... — укоряюще произнёс Иешуа и погладил его по волосам, прижимая к себе, — Что тебе стоило выбрать. — Почему? Почему нельзя было оставить всё, как есть, и не заставлять меня делать выбор, если ничего в итоге не изменилось? — Задай вопрос ещё раз, я прослушал... Иуда фыркнул, но подчинился. — Зачем было заставлять меня делать этот выбор, если ничего не изменилось?! Иешуа поднял ладонь, заставив его прислушаться. А после посмотрел на него внимательно. — Ах вот оно что... — пробормотал Иуда, переосмысливая в недоумении то, что только что сам сказал. — Не знаю, — сказал Иешуа простодушно. — Я глупец, учитель мой... — смутился Иуда. — Все мы глупцы, — кивнул Иешуа, — Ничего не поделаешь. Такими мы созданы. Но, умны мы или глупы, нам бы не мешало выспаться, скоро рассвет и завтра сложный день. — Мне кажется, я понимаю... — Ох! Что-то острое! — Иешуа вздрогнул, прилипнув к Иуде, — Опять твоё перо! — сердито проговорил он, вытаскивая из под себя, хватая и откидывая с кровати, — Прошу тебя, Иуда — не выдёргивай перьев больше ни у петухов, ни у куриц! Прошу тебя! — Хорошо-хорошо, — усмехнулся тот, — Только у гусей! — Не трогай птиц, зачем тебе перья? — С ума тебя сводить. — У тебя есть, чем это сделать и без перьев. Иуда задумался на секунду. — Ты прав, — накидываясь на своего учителя, объявил он. — Нет! Это не было руководство к действию! Ты ошибаешься! — Я ошибаюсь, — согласно выпалил Иуда, целуя своего учителя насильно. — Ты имеешь право ошибаться, — вырываясь, пробормотал Иешуа, — Но не наваливайся так сильно! — Как тебе будет угодно, — шепнул он, переставая вдавливать его в кровать, но не переставая целовать его губ. __ тефах* — небольшая мера длины