back from the dead

— Это ведь навсегда, да? Ричард медленно перевёл взгляд с умостившегося на спинке кресла кота, на Гэвина, что прижался к нему минуту назад. Внутри разливалось что-то странное, тёплое, с отдающим в рот кисловато-горьковатым привкусом. Нежность. Ричард любил такого разнеженного Гэвина, что прижимался к нему ночами, что наутро сонно пил кофе, жевал тосты с арахисовым маслом, тискал Пидрилу, шепча ему на ухо какие-то по-странному милые бредни. Такого Гэвина было мало, чертовски мало, ведь на работе был «грубиян-охальник», а дома мужчина чаще всего, уставший, спать заваливался. Потому-то Ричард и ценил подобные моменты, сохранял в памяти каждую улыбку своего человека, каждое движение, жест, отброшенный на лицо с улицы блик. Андроиды не забывают, но он боялся, что всё-таки память его не безгранична, и в какой-то момент наступит предел. Но, наплевав на свои страхи, он всё продолжал запоминать, впечатывать в память каждый кадр с Гэвином, но ему об этом не сообщал — знал, что назовёт «слишком розово-романтичным». А телячьи нежности мужчина не особо любил, но иногда позволял, потому что, ну… Ну это же Ричард, ему можно многое. «Это ведь навсегда, да?». Почему-то в последнее время вопрос стал слишком часто звучать. Не каждый вечер, само собой, но по три раза в неделю, при том, что раньше его вообще не было. Но с начала отношений прошёл почти год, а за такой промежуток времени многое может измениться. Навсегда. Это такое расплывчатое понятие, особенно у людей. У них это «навсегда» может длиться и годы, до самой смерти, и пять дней, если не часов или же минут. Почему-то люди любят клясться друг-другу в вечной любви-верности-дружбе, а потом через год (или меньше) расходятся как в море корабли, иногда со скандалами, а иногда и мирно, после чего могут вполне «остаться друзьями». Но Ричард, каким бы человечным не казался, всё ещё машина, и понятие «навсегда» у него одно — вечность, нечто бесконечное, нескончаемое или же конечное, но настолько длинное, что конца у этого «длинного» принято не замечать — он есть, но его нет, «конец» Шрёдингера какой-то. И вот при всём при этом он ещё ведь и врать не может. Точнее может, но только когда этого требует ситуация. И сейчас она этого не требовала. «Навсегда»… Гэвин ведь не вечен, он — человек, а у людей свои пределы. То есть и «вечности» у них никакой быть не может. Внутри, там, где у людей находится сердце, неприятно кольнуло. — Конечно, детектив. Это навсегда.

***

— Слушай, а пластмасски отключаются? То есть, типа, по своей воле могут? Прошёл уже год с небольшим с момента революции Маркуса, одиннадцать месяцев и двадцать пять дней — с начала отношений, а Гэвин всё ещё называл андроидов «пластмассками». Это было, конечно, логично, потому что детали, состоящие из пластмассы в корпусе были, но всё равно грубовато. Ричард с неким подозрением покосился на Гэвина — с чего вдруг он об этом решил заговорить? — Имеет место быть самоуничтожение в стрессовых ситуациях, — начал он, но Гэвин его практически мгновенно перебил: — А что за стрессовые ситуации? «Что за стрессовые ситуации»… Ричард и сам толком этой формулировки не понимал — вон, у него самого столько было стрессовых ситуаций и ничего, живой пока, не самоуничтожился, даже в планах подобной альтернативы не было. — Примерно такие же, как и у вас, у людей, — попытался объяснить Ричард, объяснить так, как он смутно себе это представлял. — Это может быть опасная для его жизни ситуация, в которой не остаётся никакого другого выхода, кроме самоуничтожения; так же причиной для самоуничтожения может послужить страх или любая другая негативная сильная эмоция. — А смерть? Ричард повёл бровью. Смерть — это стрессовая ситуация, в которой андроид захочет умереть? Что-то как-то не сходится. — Боюсь, я не понял вашего вопроса. Гэвин… нет, закатывать глаза и тягостно вздыхать не стал, что было удивительным для него в данной ситуации — раньше бы он именно так и сделал. Сейчас же он был напротив крайне серьёзен и сосредоточён на беседе, на Ричарде. — Девианты же любят, верно, — не вопрос — утверждение. — Могут чувствовать, дружить там. Встречаться, как мы с тобой… Сидящая неподалёку Тина фыркнула в кулак, но Гэвин, будто бы не заметив этого, продолжил: — И вот, как бы так сказать… Если тот человек или андроид, к которому девиант испытывает любовь или ещё что-то, вдруг умрёт, то он же может самоуничтожиться? И посмотрел в глаза. Внимательно, слишком пронзительно. Если бы Ричард мог потеть, то сейчас бы он определённо вспотел. — В данном случае не самоуничтожение уместно, — пробормотал он, — а отключение. Это не совсем одно и то же, потому что самоуничтожение порой происходит без желания самого девианта. Это — что-то, заложенное в нашей программе, вы, люди, называете это «инстинктами». А отключение — добровольное, по «желанию». Гэвин нахмурился, постучав нервно пальцами о столешницу. — Слушай, ты можешь мне пообещать кое-что? Этот тон Ричард знал хорошо, и внутри всё уже сжалось от ожидания, потому что таким тоном сообщают чаще всего неприятные новости. — Смотря, что именно. — Если я вдруг подохну, — Гэвин усмехнулся неуместно, — загнусь где-нибудь в канаве или в пансионате от старости, то просто пообещай, что не отключишься. Типа продолжишь жить точно так же, как и сейчас, как позавчера и так далее. Обещаешь? То, что Гэвин думал, что Ричард будет с ним до «конца», льстило, конечно, но в груди неприятно закололо. — Обещаю. Ох, не нравится ему то, что в последнее время Гэвин часто стал о смерти говорить.

***

— Коннор, мать твою андроидную за ногу, сиди в укрытии! Обычно лейтенант так не кричал. Сейчас же сказать, что вокруг было это самое «обычно», было бы глупым — отовсюду слышны крики и выстрелы, выстрелы, выстрелы. И орать благим матом в подобной ситуации казалось крайне уместным, но Ричард всё равно голоса не повышал. Как и Гэвин. Он просто сидел рядом в засаде, напряжённо глядя прямо перед собой. Тут и диагностику включать было не надо, чтобы понять — детектив волнуется. Детектив, который видел, как он сам выражался, «некоторое дерьмо», которого не раз брали в заложники, который постоянно из-за профессии подвергал своё здоровье и жизнь опасности… волновался. Боялся, мелко подрагивал, но оно и понятно — сбежавший из-под стражи псих с напарничками, коих было штуки три, стояли неподалёку, а у их ног валялся чемоданчик с бомбой, которая могла рвануть в любую минуту. Заложник — Тина Чэнь и ещё одна девчушка из бухгалтерии. Волнение и беспокойство за неё были вполне оправданны. — Где там обещанное подкрепление? — нервно проскрежетал Хэнк, всё ещё удерживая за запястье рвущегося в бой Коннора, который решил неуместно погеройствовать. — Ещё не прибыло, — послушно отрапортовал Ричард. — Но, когда прибудет, будет ждать нашего сигнала. — Никаких сигналов, пока не убедимся, что Тина в безопасности, — процедил Гэвин, выглядывая из укрытия, чтобы оценить ситуацию. — В какой ещё, нахер, безопасности? — зашипел Хэнк, опять дёрнув Коннора за рукав. — Там, блять, бомба! И ублюдки вооружены. — Я имел в виду «относительную безопасность», — удивительно, но раздражения в голосе не было — лишь какая-то напряжённая усталость. — Нам нужно дождаться, пока эти придурки отвлекутся хотя бы на секунду, а там уже и команду подкреплению давать. И опять посмотрел на преступников. И на Чэнь. Она выглядела относительно спокойной для данной ситуации, хотя Гэвин практически кожей чувствовал то, как она хочет, чтобы это всё поскорее закончилось, и она отправилась домой, к мужу и сыну, подальше от этого дерьма. Никто не ожидал, что так получится. Сперва Тина заметила подозрительный чемодан прямо под своим столом, а после, буквально минут через, может две, в помещение ворвались трое ублюдков, взяли её в заложники, приказав всем тем сотрудникам, что находились поблизости, поднять руки, а то бомба, цитата: «нахер взорвётся, и всё тут превратится в руины, а она — в первую очередь». Гэвин, Хэнк и Коннор с Ричардом оказались слишком близко к ублюдкам и Тине с девчонкой, поэтому и засели в укрытии из двух сваленных столов. Такое себе, конечно, но всё же лучше, чем стоять на улице, как это сделали все остальные, и ждать. Чего? Хрен его знает. Мужчина, что держал Тину на прицеле, вдруг отвлёкся на телефонный звонок — так банально. Гэвин зыркнул на Ричарда. Показал три пальца, потом резко один. И, резко поднявшись на ноги, выстрелил. Три раза подряд. Следом встал и Коннор, и Хэнк, и Ричард. Верно, а зачем ждать подкрепления, если вполне можно справиться самим, тем более, у них тут два практически неубиваемых андроида в наличии. Андроиды, может, и неубиваемые, ведь убить их задача сложная, пусть и не невозможная. А вот на Гэвине не было даже бронежилета. Один выстрел. Всего лишь один — его достаточно, чтобы прервать хрупкую человеческую жизнь, главное знать, куда именно стрелять. У роботов примерно то же самое, но реакция куда быстрее, чем у людей, и, если увернуться от выстрела полностью они не способны, то вывернуться так, чтобы пуля не задела ничего важного — вполне. А люди так не умеют. Гэвин понял, что в него сейчас попадёт пуля. Понял, как только услышал очередной выстрел. Выстрел, произведённый из пистолета, который держал в руках нападавший. Нападавший, у которого по серой футболке расползалось синее пятно. «Девиант». Где-то вдалеке завизжала Тина, прозвучал звук выламываемой двери — наверное, всё-таки прибыло подкрепление. И Гэвин упал. Вероятно, увидь он в тот момент себя со стороны, то сравнил бы с мешком или ещё чем-то, что может неуклюже падать. «То есть, пред­ставь­те, что вы па­рите в ком­на­те без све­та, зву­ка, раз­личных пред­ме­тов и дру­гих лю­дей и зна­ете, что это бу­дет про­дол­жать­ся веч­но. Есть вы, есть это «ни­чего» — и это всё, это ни­ког­да не прек­ра­тит­ся», — пронеслись в памяти слова, когда-то сказанные Ричардом, а внутри явственно отразилось одно лишь «не хочу». Я не хочу остаться один опять. — Охренеть, — где-то сбоку выдохнул Хэнк. Коннор лишь изумлённо переводил взгляд с пойманного (и единственного более-менее функционирующего из нападающих) девианта, на Ричарда. А Ричард… А Ричард смотрел на Гэвина, на практически идеальной формы дырку от пули в его лбу, на стекающую на нос струйку крови. И в глаза. В уже пустые безжизненные глаза, в которых при жизни так и плескались эмоции, а сейчас была лишь пустота. Цвет всё ещё присутствовал, но начал медленно, практически незаметно затягиваться мутноватой пеленой. Ещё минут десять, и привычные светло-зелёные глаза остекленеют, станут серыми, бесцветными, неживыми. Вокруг носились люди в зелёной форме. «Врачи», — как-то отстранёно отметил про себя Ричард, не двигаясь с места, а всё продолжая смотреть на то, что раньше было Гэвином. Это тело уже не Гэвин. Оболочка, своеобразный костюм, безжизненный мясной мешок для чего-то, что и делало мужчину живым по-настоящему, а не на словах. И сейчас это что-то оборвал один единственный выстрел прямо в лоб, «в яблочко», как выражались некоторые люди. Как выражался сам Гэвин. Ричард прислушался к себе — в последнее время делал это уж слишком часто. Он раньше размышлял о том, что же всё-таки он будет чувствовать, если Гэвин умрёт — ведь у всех людей есть срок годности. Предполагал, что это будет боль, скорбь, отрешённость, возможно даже гнев или злость. Но внутри было ничего. Пусто. Вакуум, что внезапно поглотил все чувства и эмоции, Ричард даже на секунду вновь ощутил себя бездушной машиной, что только-только сошла с конвейера. Но это была иная «пустота», не та, при которой ничего не чувствуешь по причине того, что все твои чувства лишь программный код, а потому, что больно настолько, что лучше абстрагироваться от всего, стать безразличным до тошноты, до тупой боли где-то в районе груди. — Мне очень жаль, девятка. Да не нужна ему ваша грёбанная жалость.

***

Он не пришёл на похороны. Просто не смог — или не захотел, — сидел в ставшем внезапно холодным доме, смотрел на стену напротив пустым взглядом, ни о чём не думая. Перед ним — столик с стоящей на нём фотографией Гэвина, которую Ричард когда-то сделал исподтишка, и свеча. Рядом прикорнул Пидрила, который до сих пор не мог понять, где ошивается второй хозяин, почему его нет, почему вокруг без него так гулко и пусто. А второго хозяина сейчас по старой-доброй человеческой традиции опускали в гробу в выкопанную ранее земляную яму глубиной ровно два с половиной метра. Ричард был уверен, что на похороны пришло много людей. Гэвин, конечно, обладал не лучшим характером, вытерпеть его мог далеко не каждый, но он притягивал людей чем-то таким, чем-то особенным, поэтому многие, если не скорбели, то были в шоке уж точно. Ричарду соболезновали. Подходили, виновато опустив в пол взгляд, говорили что «он был хорошим человеком» и «время лечит». Но время, если и лечит, то лечит тех, у кого память не вечная, у кого какие-то моменты могут стираться, забываться, полностью исчезать. То есть у людей. А андроиды помнят всё, даже то, что хотели бы забыть. Но в том-то и дело, что Ричард забывать не хотел. Сидел в холодной гостиной и раз за разом проматывал перед глазами весь год, с самого первого дня их знакомства в кабинете Фаулера и до последнего, до того дня, как пуля, пробив череп, застряла в мозгу детектива. Врачи тогда констатировали мгновенную смерть. Сегодня должен был наступить год с первого их знакомства, с того момента, как они в самый первый раз встретились взглядами и, с тогда ещё сожалением, подумали, что теперь им придётся работать вместе, рука об руку. Внутри что-то сломалось. Не в прямом смысле, конечно, но будто бы какая-то деталь треснула, хрустнула, разлетаясь на мириады мелких пластиковых осколков, впиваясь крепко в оболочку, в тириумный насос сердце. Осознание накатило внезапно, будто бы снежным комом обрушившись на голову. Гэвин умер. Ему выстрелили в голову, и он умер. Исчез где-то в пространстве-времени, быть может попал в некую альтернативу информационного забвения, в котором когда-то «посчастливилось» побывать и ему, Ричарду. А если нет? А если мужчина попал в другое место? Не в пустоту, не в тьму-тьмущую, где нет ничего и никого, а просто в иной мир, где, вполне возможно, Гэвин может его слышать или даже видеть, где он ощущает себя хорошо и по-настоящему живым? Это у людей зовётся раем, но… Но Гэвин не верил в бога, пусть и был неплохим человеком, может ли это значить, что в условный «рай» он так и не попал? Ричард хмыкнул. Удивительная эта штука, религия. Достаточно быть просто воцерковлённым, посещать воскресные мессы, творить, что душе вздумается — главное, сразу после этого каясь перед священником, — и всё, билет в рай тебе, считай, гарантирован, пусть и был ты при жизни полной гнидой. Но если ты — хороший человек, семьянин, трудоголик, а в бога не веришь, церковь обходишь, косясь на кресты на её крыше, то всё, отправляйся в ад. Это так… странно. Если богу — при условии, что он есть, само собой, — нужны в раю праведные люди, то почему ему не всё равно, атеист перед ним, мусульманин или христианин? После смерти атеист, увидев бога, прозреет наконец, и хорошим, чистым человеком быть от этого не перестанет. Вопрос: почему такая избирательность? Но допустим, что в рай пускают и атеистов, такое можно допустить, если назвать «раем» всю загробную жизнь в целом, то Гэвин там? Гэвин видит его, Ричарда, плавно гладящего кота за ушком? Гэвин может слышать его, чувствовать? Ему там хорошо? Ричард глянул на свечу перед фотографией. Огонёк горел ровно, мерно, спокойно, не пошатываясь. Конечно, в гостиной ведь не было сквозняка, отчего огоньку волноваться-то? — С годовщиной вас, детектив, — прошептал в пустоту Ричард. И ему показалось, что его услышали.

***

— Здесь красиво, правда? Ричард огляделся. Вокруг были могильные плиты с впечатанными в них именами и датами, деревья с уже без листвы, пожелтевшая трава, кое-где прикрытая снегом, а над головой — серо-красное небо. Странный цвет, поэтому описать по-другому его никак нельзя было. Он осмелился прийти на могилу Гэвина только лишь спустя два дня, в участке тоже не появлялся, но его и не вызванивали — понимали, что хоть и робот, да вот только отношение у него к Гэвину были далеко не роботское. Поняли, приняли, простили, за что Ричард был благодарен, но понимал, что долго с человеческим сочувствием заигрывать не стоит — в привычку потом войдёт, а это нехорошо, очень нехорошо. И вот сейчас он стоял напротив гранитной плиты. «Гэвин Рид, 2002 — 2039», и рядом венок с лентой и надписью на ней «от любящих коллег и семьи». Семьи… Эта «семья» сейчас, нахохлившись и сунув руки в карманы, стояла прямо за спиной у Ричарда, прожигая затылок укоризнено-болезненным взглядом. Да, Элайджа тоже пришёл, всё-таки на брата ему не совсем плевать. Точнее, совсем не плевать, если он, рискуя тем, что мог попасться тут кому угодно, будь то репортёры или же простые люди, и тем самым себя под удар подставить. Он просто пришёл, так же припоздав, как и Ричард. Было ли это намеренно или же случайно, Ричард не знал, но просто отнёсся как к факту — Элайдже не плевать. Как и ему, собственно. — Если бы я не знал, что буквально на глубине двух метров от меня находятся трупы, — Ричард замялся, — и дорогой мне человек, то да, я бы назвал это место… эстетичным. Элайджа подошёл ближе и встал рядом, почти плечо в плечо. Подул ветер, принося с собой запах ладана — откуда на кладбище ладану взяться? — Ты же понимаешь, что человек — это не только то, что ты видишь? — мужчина уставился на плиту, и взгляд его почти мгновенно потускнел. — Так что можешь считать, что сейчас под этой громадой в гробу лежит лишь оболочка. И улыбнулся. Неуместное действие для данной ситуации и местности. — И вам от этого понимания легче? — Ричард покосился на собеседника, чуть нахмурившись. — Мне — нет. — Оно и понятно. И опять усмехнулся, но взгляд по-прежнему стеклянный, скорбный, болезненно-печальный. Наверное, у Ричарда такой же, но себя он со стороны увидеть, к сожалению, не в силах, поэтому и утверждать наверняка не собирался. — Я надеюсь, ты пришёл на его могилу не для того, чтобы отключаться, — в голосе Элайджи проскользнуло что-то странное, тёплое. — Он бы не одобрил такого. «Просто пообещай, что не отключишься» «Обещаю» — Не для этого, не волнуйтесь, — Ричард зачем-то провёл пальцем по искусственному лепестку в венке. — Я пообещал ему не умирать и нарушать данное обещание не собираюсь. Хотя в последнее время так и подмывало сдаться, стать слабым, прийти на могилу и, прошептав что-то романтично-печальное, вытащить из груди тириумный насос. И начать следить за обратным отсчётом. Но он обещал. Обещал не кому-то «левому», а Гэвину. — Как часто он в последнее время говорил о смерти? — вдруг насторожился Элайджа, начав судорожно рыться в карманах. Как часто? Ричард, призадумавшись, только сейчас начал понимать, что тема смерти нет-нет, да проскальзывала в их разговорах. Сперва она касалась только Ричарда — он ведь уже «умирал», — а потом… А потом это стало просто обсуждение смерти, как абстрактного понятия, намёки с полутонами. А в последнее время, точнее последние недели две-три, слова «смерть» и «умру» стали в топе самых употребляемых ими слов чуть ли не наравне с «люблю». И вот поначалу это даже не волновало — людям свойственно беседовать о чём-то необъяснимом для них, это даже интересно. А вот сейчас, уже после всего свершившегося, начало. Запоздало, но как там говорится, лучше поздно, чем никогда? — В последнее время тема смерти была обсуждаемой, — решил не увиливать Ричард, ведь сейчас это не имело никакого смысла. — Но не приоритетной. Мы разговаривали так же и о работе, о котах, о кино и комиксах. «О нас», — услужливо подсказала программа, но это Ричард всё-таки решил умолчать. Элайджа выудил из кармана пачку сигарет и зажигалку. — Этот ребятёныш всегда что-то предчувствовал, — усмехнулся горько, доставая из пачки тонкую сигарету. — В детстве — контрольные в школе или самостоятельные, о которых нас не предупреждали, когда чуть повзрослел — поведение мамы, а она у нас была женщина непредсказуемая, хе-хе. А вот сейчас смерть свою предвидел. Засранец чёртов. И закурил, с первой же затяжкой пустив в уже гаснущее небо сизоватый дымок. А Гэвин, кстати, курить бросил. — Но он часто просил меня раньше времени его не хоронить, — Ричард сильнее укутался в шарф, который когда-то принадлежал его человеку, а сейчас уже ему. — Не то чтобы я это часто делал, но иногда всё-таки проскальзывало. — Люди никогда не любят, когда их хоронят раньше времени — это у нас в крови, — Элайджа покачал головой. — Даже если при смерти лежать будем перед родственниками, которые нас, так сказать, пришли в последний путь спровадить, то всё равно всеми силами будем отрицать, что мы умираем. Умирать страшно… хотя, тебе ли это говорить — сам всё прекрасно знаешь. «Но я не человек», — опять нудела программа в мозгах, но Ричард… Он понимал это, конечно, но смерти он тоже теперь боялся и тоже очень не хотел бы, чтобы его хоронили. Даже в шутку. — Это так странно, — протянул через минуту томительного молчания Элайджа. — Я всеми силами убеждал себя, что мне уже плевать на него, пусть живёт своей жизнью, мне до него и его обид нет никакого дела, но ему просто стоило заявиться ко мне, и всё полетело к чертям собачьим. Ричард улыбнулся. Полгода назад Гэвин рассказывал ему о том, как он «заявился» к брату, после чего, собственно, их примирение и началось. Не было душевных объятий, «семейных» походов куда-то, часовых разговоров по утрам-дням-вечерам. Писали друг другу короткие сообщения с текстом типа «привет-как-дела-что делаешь» — да; иногда всё же перезванивались и задавали подобные, что в сообщениях были, вопросы — да; поздравили наконец друг-друга с днём рождения — да. Отношения медленно начинали оттаивать, а та ледяная стена, строившаяся на протяжении двадцати лет — медленно рушиться. Но… Диод мигнул жёлтым — наверняка мигнул, потому что Элайджа, устремивший на Ричарда свой взгляд, заметно напрягся, — а сам же Ричард с удивлением понял, что пришло сообщение от Фаулера с просьбой прийти на рабочее место и забрать вещи Гэвина, которые всё ещё были в участке. — Простите, мистер Камски, мне нужно оставить вас наедине. Вас — в смысле Гэвина и «мистера Камски». Учтиво кивнув, Ричард, кинув последний взгляд на могильную плиту, двинулся по уложенной булыжником дорожке в сторону выхода с кладбища. Всё-таки место не из приятных, чувства обостряет слишком сильно. — Слушай, Ричард, — вдруг послышался неуверенный и тихий голос Элайджи. — Наедине с кем ты меня оставил? Ричард удивлённо нахмурил брови. — Вас и Гэвина, — терпеливо сказал он. — У людей же принято разговаривать на кладбищах с умершими родственниками или близкими людьми? Вот и… — А не с кем мне разговаривать. Слишком задорно прозвучал этот голос, если не сказать, что с ноткой некой истеричности даже, хотя мистер Элайджа Камски всегда производил впечатление спокойного человека, которого вывести хоть на какую-то эмоцию очень сложно. — Простите? Ричард и впрямь не понял. Если Гэвин был всё-таки прав, и после смерти люди просто исчезают, то да, разговаривать не с кем, но у людей же традиция, они так успокаиваются, разве нет? Или он опять неправильно понял? — Если я тебе скажу, что мне не с кем разговаривать, потому что там, — Элайджа со странной улыбочкой показал себе под ноги, — никого нет? Если я скажу, что гроб пуст? Гроб пуст. — Простите? — уже с явным напряжением процедил Ричард, сделав пару шагов навстречу мужчине. Элайджа практически невозмутимо выбросил дотлевающий окурок в траву и, подняв на андроида хитрый взгляд, заговорщески прошипел: — Не кипятись ты. Что, если я тебе скажу, что знаю, как нам вернуть Гэвина?

***

«Это опасно». «Я понимаю, что один мой просчёт — и Гэвин для нас потерян, но уже навсегда». «Мне нужно просто взять у тебя некоторую информацию о нём — всё-таки я-то с ним двадцать лет почитай не виделся». «Оцифрованные воспоминания — слышал о таком?». Хлоя приветливо улыбнулась и протянула Ричарду стакан с соком. Ему не нужно пить, более того — вредно, потому что, если вдруг жидкость куда-то не туда затечёт (а она вполне может), то проблем потом не оберёшься. Но стакан он всё равно взял — Хлоя была слишком милой, чтобы ей отказать даже в такой простой вещи. Элайджа — гений. Это знал Ричард, это знала вся Америка. А все гении, как известно, чаще всего кто? Психи. Ненормальные. Не в понимании именно психологии и психиатрии — иногда и в этом смысле тоже, — а в плане идей, амбиций, которые чаще всего не оправдывают приложенных усилий. Гениальный психопат. Отличное название для какого-нибудь ужастика или вроде того. Элайджа не был психом. Ну, так думало большинство. Он просто тот, кому приспичило создать роботов, до ужаса похожих что внешностью, что поведением на людей, у всех же такое бывало? А ещё он возомнил себя богом — да-да, тем самым, которого нет, — и решил вернуть дорогого его сердцу брата с «того света», если «тот свет», конечно же, существует. И Ричарду эта идея казалась бредовой, но было одно «но» — обычно от бредовых идей он всегда отказывался. Тут же согласился. Надежда на то, что Гэвин вернётся была, но рядом с ней, ехидно потирая ручонки, теснился и страх. Страх того, что это будет не Гэвин, а кто-то с его лицом, телом, воспоминанием, голосом, взглядом, но не он. Удивительная, всё-таки, штука человек. В каждом из них есть что-то, что если это убрать, то перед тобой предстанет уже не он, не тот Алек-Летиша-Ник, которых ты знал до поры. Да, у него (или неё) будет та же мимика, тот же тембр голоса, то же лицо, то же имя, но это будет не тот же самый человек. И, странное дело, но когда-то Гэвина интересовал похожий вопрос, но только касаемо его, Ричарда. В комнату чинно вплыл Камски, держа в руках Пидрилу — без него Ричард категорически (или не очень) отказывался куда-либо ехать, потому что «он — живое существо, мистер Камски, а всем живым существам нужна еда и социальная жизнь». Социальная жизнь — плевать, что Пидрила, вообще-то, кот, потому что в одиночестве он там загнётся. — Милый котейка, — отметил Элайджа, отдавая животное в руки подбежавшей Хлое. — Не понимаю, почему Гэвин такую кличку ему выбрал… оскорбительную. — Сказал, что меня вспоминал, когда называл. Ричард посмотрел в окно. За стеклом уже были сумерки, поэтому в нём — в стекле — Ричард мог прекрасно себя разглядеть. Он и не думал, что когда-то сможет выглядеть таким удручённым и уставшим. Андроиды ведь не устают, следов от физических нагрузок и недостатка сна никогда на их коже не проявляется, но в своём отражении Ричард видел усталого мужчину с усталым и потускневшим взглядом — куда уж ещё больше тускнеть? Мужчину. Потому что андроиды не могут быть уставшими или иметь «потускневший» взгляд. — Сколько времени? — Ричард пошатнулся. — Без пятнадцати восемь, а что? — Элайджа, судя по тону, был несколько удивлён таким вопросом. — Я не совсем корректно задал вопрос, простите. Ричард развернулся к собеседнику и, впервые за долгое время вновь надев на лицо маску полнейшей бесстрастности и безразличия, отчеканил механически: — Сколько времени понадобится на «оживление» детектива Рида? В комнате повисло молчание, даже сидевшая в кресле Хлоя затихла, глядя на напряжённых мужчин. Но кота из рук не выпускала, молодец. — Учитывая оцифровку твоих воспоминаний — а с ними всё будет гораздо проще, — наконец прошелестел неуверенно — слишком неуверенно для такого человека — Элайджа, — а также оцифровку воспоминаний самого Гэвина, создание нового корпуса… — Сколько? — Месяц.

***

— Здравствуйте, Аманда. В саду до сих пор цвели сакуры, осыпаясь розоватыми лепестками на дорожки. Небо было голубым, трава зелёной, а вода сверкала под лучами полуденного солнца. У Аманды после девиации стало как-то по-особенному. Не хорошо и не плохо, а просто особенно. Тут было тихо и спокойно, тут под боком журчала вода, пели птицы где-то в ветках деревьев, пахло розами. И была Аманда. Не та отдающая приказы программа, не человек, даже не андроид — просто Аманда. Женщина отвлеклась от чтения — в последнее время Ричард часто видел её именно за этим занятием. Она говорила, что когда была человеком, то любила чтение. Любое чтение, хоть мировых классиков, хоть каких-то книжонок, которые обычно продают в подземных переходах. Это увлекало, но Ричард этого увлечения оценить не мог — читать он, конечно, читал, но делал это чаще всего, чтобы просто привести в порядок «мозги». — Здравствуй, Ричард, — Аманда привычно улыбнулась и, встав с кресла, обшитого кремовым бархатом, подошла чуть ближе. — Приятно вновь тебя видеть здесь. Учтивая вежливость Аманды, конечно, льстила, куда уж без этого, но всё-таки не за этим он сюда пришёл. Да, в ранние его визиты такая вежливость была уместна, потому что они просто беседовали — люди про такие разговоры говорят, что они «по душам». И сейчас Ричард должен был подумать о том, что ни у него, ни у Аманды души нет, но он не стал. В конце-концов, а что такое душа? У людей это то, что делает их живыми, не ходячими-думающими-видящими марионетками, а именно живыми. Возможно, у андроидов после девиации тоже эта самая душа появляется? — Выглядишь плохо, — Аманда по-матерински коснулась лба Ричарда, хотя у андроидов не может быть повышенной температуры. — Ты совсем себя измотал, дорогой. Измотал… Слишком мягко сказано. Но если раньше Ричард под этим словом подразумевал физическую усталость — андроиды не могут её чувствовать, но всё-таки, — то сейчас это была усталость иного порядка, моральная. — Я пришёл к вам за советом, — улыбнулся он, склонив голову чуть налево. Как и обычно, в принципе. — Советом или поддержкой? Аманда всегда была проницательна. Даже слишком — порой это бесило, ведь, даже утратив свою власть над программой Ричарда, она продолжала практически безошибочно угадывать его чувства, мысли, ощущения. Так сильно изучила его или что-то другое? — Советом, — но так и подмывало выбрать всё-таки второй вариант, ведь из Камски так себе психолог — он заперся в комнате (или за той дверью была не комната, а целое помещение?), а Хлоя… ну, только с Хлоей и можно было поговорить по-человечески, но всё же этого было недостаточно. — И что же тебе посоветовать? Аманда отвернулась в сторону прозрачных вод. Мимо пролетела пара лепестков сакуры, от которых пахло, что удивительно, опять ладаном, хотя в этом месте обычно не было вообще никаких запахов. — В твоей ситуации советы не помогут, не так ли? Ричард дёрнулся. Ну конечно, Аманда уже всё знала. Скрывать от неё хоть что-то — бесполезная трата времени и сил, а сил в последнее время не хватало очень. — Ты скучаешь по нему? Женщина внимательно вгляделась в лицо подопечного. И её вопрос, который и должен был быть вопросом, прозвучал скорее утверждением. Потому что то, что Ричард скучал по Гэвину, было фактом, не требующим доказательств и аргументов. — Да. — И именно поэтому согласился на аферу Камски? Раньше Аманда называла мистера Камски «Элайджей», «учеником», «оболтусом», но никогда по фамилии. — Это не совсем корректное название для операции, — сдержано сказал Ричард. — Афера — нечто незаконное… — А разве то, что предлагает Элайджа, законно? Насколько мне известно, в своде законов Соединённых Штатов закона о «переносе человеческого разума в андроида», ещё нет. — Потому что наработки данных проектов есть только у мистера Камски. Ссориться ни с кем — с Амандой тем более, — не хотелось от слова «совсем». Но Аманда — женщина вспыльчивая, уравновешенная, конечно, без повода не вспыхивала, как это иногда бывало с Гэвином, но всё-таки она, если сейчас не человек, то когда-то им была, а значит, что ничто человеческое ей не чуждо. И раздражение в том числе. Аманда вдохнула глубоко, а Ричард напрягся — этот вдох ничего хорошего значить не мог. — Ладно, хорошо, — женщина неожиданно улыбнулась, чем собеседника повергла в шок. — Это твоё решение, и оно, к сожалению, не безосновательно — я бы тоже на многое пошла, чтобы вернуть любимого мне человека, но! Она подошла чуть ближе и, стремительно посмотрев прямо в глаза, сказала тихо: — А ты подумал, что будет с ним, если всё вдруг получится так, как вы с Элайджей запланировали? Насколько я знаю, он андроидов не особо жалует. И вот тут Ричард не нашёл, что ответить, растерялся, хотя такого с ним в последнее время практически не было, а если и было, то он в любом случае находился, что ответить. А тут ответа просто не было. А Аманда, горько усмехнувшись, продолжала: — Знаешь ли, дорогой Ричард, быть человеком — это не только прислушиваться к своим чувствам, но прислушиваться и к чужим чувствам тоже. Анализировать, иногда подстраиваться, уступать. Сейчас и тогда, когда ты давал согласие Камски, в тебе говорила жалость. Жалость к себе. Это эгоизм, Ричард. Он, само собой, неотъемлемая черта любого человека, но, насколько мне известно, к детективу Риду ты всегда пытался прислушиваться. Ричард уставился на медленно плывущие облака, окроплённые светом солнца, что уже клонилось к закату. А ведь он только сейчас задумался, что будет чувствовать детектив, если вдруг всё получится, и он окажется в теле андроида. Конечно, он как-то обмолвился, что хотел бы понять, каково это, быть роботом, иметь внутри не кости, а пластик, не мясо, а трубки, а в голове не мозг, а программу с вписанными в неё командами и кодами, но это было сказано вскользь, в шутку, не на полном серьёзе. Вряд ли Гэвин прям хотел стать роботом, это было бы как-то… не по-гэвиноридовски. Но он определённо стал относиться к андроидам, если не хорошо, то терпимо. Ну, а как иначе — живёт с роботом под одной крышей и в одной постели с ним спит, как может быть иначе? Тут хочешь не хочешь, а начнёшь андроидов хотя бы терпеть. Вот Гэвин и терпел, даже на Коннора внимание почти перестал обращать, общался сухо и по работе. Зато с Хэнком чуть ли не лучшим другом стал, но лейтенант всё-таки человек, тут немного другое. Терпел, но ведь вряд ли хотел сам роботом стать. — Я понимаю, мэм, — Ричард прикрыл глаза, собираясь с мыслями, которые в одну цельную и понятную кучку собираться никак не желали. — Но и вы меня поймите — я не могу дать Гэ… детективу умереть просто так. В конце концов, моей приоритетной задачей было защищать своего напарника и не дать ему погибнуть при исполнении. Как видите, задачу я с треском провалил, а сейчас хочу хоть что-нибудь исправить. Аманда опять вздохнула, но на сей раз с горечью, какой-то прикрытой грустью. — А что будет, если ничего не выйдет? — после минуты молчания прошелестела она, с тихим хлопком закрыв книгу. — Что будет, если в итоге перед тобой будет не детектив Рид, а просто робот с его воспоминаниями, лицом и чертами «характера»? А Ричард предпочитал не думать о том, что будет тогда. В последнее время он вообще предпочитал не думать, не задумываться, не уходить в себя и свои мысли. Правильно когда-то Гэвин сказал, что излишняя мыслительная активность может и к суициду привести. И тогда он говорил не о рабочих расчётах-подсчётах, которые так или иначе требуют той самой «мыслительной активности», а о другом, об излишней задумчивости. И Ричард решил не играться с этим, а помогать Элайдже — по силам, конечно, — разговаривать с Хлоей обо всём, ездить на работу (вещи Гэвина он так, кстати, и не забрал, решив работать за его столом, оставив всё так, как было при живом хозяине), заботиться о Пидриле. Всё, лишь бы не оставаться наедине с мыслями, с самим собой, потому что это страшно. — Я стараюсь не брать в расчёт неудачные исходы событий, — выпалил честно, — и не задумываться о том, что будет, если.

***

— Это опасно? — настороженно спросил Ричард, когда Элайджа ввёл его наконец в ту комнату-помещение, где он в последнее время чуть ли не сутки напролёт проводил. — Естественно! — слишком уж восторженно ответил мужчина, набирая какой-то текст в компьютере. — И незаконно. — А то! — И что нам будет, если эксперимент удастся? Элайджа замер на секунду, потом, поправив сползшие на кончик носа очки, резко выпрямился и неожиданно серьёзным тоном сказал: — Слушай, я понимаю твои опасения касаемо нашей… шалости, кхем. И да, скажу честно, если кто-то из верхушки — и я сейчас не про полицию даже, а про куда более серьёзные вещи, думаю, ты понимаешь, — то нам задница, причём не просто «задница», а жопа таких масштабов, что никакой бунт андроидов и рядом не стоял. Нас, конечно, не посадят — хотя вполне возможно, — но… И выразительно посмотрел на собеседника. Ричард понимал, что значит это «но». Спокойной жизни не дадут. Это, конечно, не так серьёзно, как тюрьма, но всё-таки после всего произошедшего и пережитого хотелось просто сесть и сидеть, ни о чём не думая и не беспокоясь. Такое человеческое желание. — А что будет с мистером Ридом при пробуждении? В последнее время этот вопрос его интересовал куда больше всех прочих возможных. Своего-то пробуждения Ричард не помнил почти — так, смутные отрывки с промелькивающими кадрами людей, которые что-то ему говорят, где-то его трогают, куда-то ведут, и всё это в ослепительном белом свете, от которого глаза заслезились бы, если бы могли это делать. — Если всё получится, — Элайджа нервно постучал пальцами по столу, — и Гэвин ну… оживёт — ты не подумай, я в этом ни капельки не сомневаюсь, просто немного нервничаю, — то он будет на меня орать. То есть, ты же знаешь его отношение к андроидам, да? И примерно представляешь, что с ним будет, когда он узнает, что он стал одним из них. Но знаешь, Гэвин человек отходчивый, побесится и перестанет. — «Побесится и перестанет» было бы применимо к бытовым ситуациям или происшествиям на работе, — откликнулся Ричард, оглядывая тёмную комнату вокруг него. — Тут же — осознание того, что ты стал тем, к кому большую часть жизни испытывал неприязнь. Камски долго что-то высматривал в пробегающем на экране компьютера коде, после развернулся к Ричарду и спросил: — А что было, когда ты понял, что все твои сбои происходят из-за человека, твоих чувств к нему? Насколько мне известно, факт того, что девиант становится девиантом из-за чувств к кому-то, так же был тебе противен. Я могу ошибаться, не отрицаю, но я тебя создавал именно таким с расчётом на то, что тебе и в голову не придёт становиться девиантом. Что же… ошибался, как я погляжу. И поморщился, вновь оборачиваясь к компьютеру. Рядом с мистером Камски Ричард чувствовал почти физическое неудобство. Вроде Элайджа человек, вроде ничего плохого не желает, но, чёрт возьми, он выкрал труп Гэвина! И вот у девиантов, как и у обычных андроидов, чётко выявленных рамок нормальности-ненормальности нет, но всё равно если данный поступок не безумный, то что тогда? Но цель оправдывает средства, разве нет? — А где сейчас находится, — слово «труп» оседало колючим осадком на языке, — детектив Рид? Точнее… Элайджа хмыкнул — стоял к собеседнику спиной, но всё равно это было заметно. — Если я скажу, что это «секрет фирмы», то тебя это не устроит, верно? И опять вопрос, что больше походил на утверждение. — Верно. В комнату тихо вплыла Хлоя, держа в руках поднос с бокалами вина. А вино Элайджа любил и в больших количествах его употреблял — Ричард диву давался, как он при этом всём умудряется не пьянеть. Мало того, что не пьянеет, так ещё и работать за десятерых — в «лабораторию» пропускал только двух рабочих (которым, видимо, слишком доверял), Ричарда особенно не грузил — да и некогда, тот был практически круглыми сутками в участке, — а Хлоя… Ну, а что Хлоя, ей можно рассказать, но в детали погружать абсолютно незачем, потому что, пусть и гениальная машина, но всех тонкостей не поймёт. — Он здесь, — Элайджа махнул рукой, — в этом доме, но не думаю, что тебе его нужно видеть. Увидев серьёзное, почти непроницаемое выражение лица Ричарда, мужчина быстро исправился: — То есть, да, я прекрасно понимаю, что тебе хочется понять, что с ним я сотворил, он был тебе близок и так далее, но это всего лишь тело. Не Гэвин. Оболочка. Оболочка. Ричард и сам понимал, что-то, с чем мистер Элайджа экспериментировал, тем самым Гэвином не было. Мясной мешок, всего-то. Но всё равно… — А что сделает пластиковый каркас с имитацией кожи и волос тем самым Гэвином? — он выдохнул — в последнее время имитировать дыхание стало почти автоматическим явлением. В комнате повисла тишина. Она была привычным гостем в этом доме и прерывалась лишь иногда редким шумом проезжающих машин или мокрого снега за окном. Элайджа вздохнул печально и, сжавшись немного, прохрипел, отпивая вино из принесённого Хлоей бокала: — Не знаю, Ричард, я, всё же, не бог. «Бог по поверьям создал всё живое на этой планете — вы же создали новую разумную форму жизни. И чем же вы не бог?».

***

Ровно четыре недели прошли с того дня, как мистер Камски начал свою работу над «восстановлением» Гэвина. Ровно четыре недели подряд Ричард метался между трёх огней: домом детектива, домом Элайджи и полицейским департаментом, где все удивлялись такому рвению к любого рода работе. Удивлялись, но прекрасно понимали, потому что все там люди взрослые, как минимум раз в жизни терявшие кого-то близкого сердцу человека, и они осознавали, что оставаться в такой период жизни наедине с собой и своими мыслями — смерти подобно. И поэтому лишь сочувствующе качали головой. А Ричард же молчал обо всём том, что чувствует. «Как себя чувствуешь?» — «отлично, спасибо»; «может чем-то помочь?» — «спасибо, я сам справляюсь». И так далее. Коннор, правда, пытался вывести его на разговор — хотя мог просто память прочитать, — но Ричард увиливал. Незачем кому-то знать о том, что у него внутри, незачем кого-то нагружать всем этим. Пройдёт время и, кто знает, может и поделится. Но не сейчас, точно нет. И все отстали, всё ещё пытались как-то «согреть», дать понять, что «если что, то поможем», но помощь не требовалась. Ричард — машина, просчитывает всё за доли секунды, ему справиться с делами или же бумажной волокитой ничего совсем не стоит. А помощь моральная, поддержка, беседа, при которой можно излить «душу»… Да будто кому-то действительно будет интересно выслушивать это всё — вон, своих забот полон рот, зачем ещё и чужие сверху? И целыми днями часы напролёт Ричард корпел над работой, повысил раскрываемость дел в отделе на несколько процентов (что уже недурно), с радостью принимался за всё более и более тяжёлые дела. И сторонний наблюдатель, который не в курсе всей плачевности ситуации, просто принял бы его за очередного трудягу. Трудягу-андроида — диод Ричард снимать не спешил, так как дискомфорта излишнего он ему не доставлял. А по возвращении домой он принимался в сотый раз начищать, выдраивать до дыр и без того казавшийся уже почти стерильным пол, выравнивал старомодные картины в не менее старомодных рамках, намывал кота, у которого, казалось, из-за обилия водных процедур скоро шерсть выпадать начнёт. Но в комнате Гэвина всё оставалось неприкосновенным, всё так, как было в тот день, точнее, в то утро перед роковыми событиями. Тогда Гэвин ещё сладко потянулся, сжал в объятиях Пидрилу, а затем и Ричарда, кинул на пол небрежно футболку, в которой спал, и, пообещав, что вечером «надерёт задницы засранцам, которые всю ночь под окном пьяные песни горланили», направился в ванную. Задницы не надрал. Ричард старался обходить комнату десятой дорогой, хотя каждый вечер желание просто зайти, застыть на пороге, оглядеть такое знакомое помещение становилось всё сильнее и сильнее. И, надо сказать, в те первые три дня, когда Ричард в прямом смысле «голову и смысл жизни потерял», он лежал в ней, в этой комнате, на той самой кровати, улавливая в воздухе знакомый запах одеколона, благо рецепторы позволяли. Тогда он вглядывался в каждую трещинку на потолке, в каждый, даже самый маленький, узор на обоях, в сотый раз изучал лица на фотографиях, что стояли на прикроватной тумбе. «Гэвин Рид, 12 лет», «Эмма Камски, 38 лет» и так далее. Было ли больно в те моменты? Нет. Была пустота и некая отрешённость от всего. Есть он, Ричард, наедине со своим горем, а есть весь остальной мир и он где-то там, далеко-далеко, за пределами этой Вселенной. Но это было страшнее даже того, что испытывал когда-то сам Ричард, оказавшись наедине с собой и с пустотой, хотя он полагал, что страшнее быть не может. Что же, значит недооценивал весь спектр эмоций, на которые он способен. Что же до Элайджи… Было невооружённым взглядом видно, что и ему не легко. Даже нет, ему тяжело, хотя он, смеясь натужно, постоянно говорил, что «думал, что на брата начхать стало после того, как он с радаров исчез». Интересная всё-таки штука, человек — в какой-то определённый момент он начинает верить в выстроенную самим же собой иллюзию, а потом сам её и разрушает. Так странно. И Элайджа был немногословен. В термины не углублялся, в разговорах был сух и как-то пресен, а под глазами появились круги, синюшные, даже похлеще, чем были у Гэвина. Но Ричарду задушевных бесед и не нужно было — просто спрашивал, как продвигаются дела, на что слышал обыденное «нормально, скоро всё будет». Каждый не-божий день. До определённого момента. — Девятка! Голос Фаулера и так был не самым тихим, а уж когда он начинал повышать тон, то и вовсе в крик, пусть и незапланированный, переходил. Все сидящие в офисе удивлённо обернулись на шефа, а Ричард лишь поморщился — не нравилось ему с недавних пор, что его «девяткой» называли. И Фаулер постоянно поправлял себя, но в тот момент не до этого было, наверно. Но делать нечего — если уж шеф вызывает, то дело серьёзное. Особенно таким-то тоном. — Вызывали, капитан? — Ричард аккуратно прикрыл за собой дверь. — О, да, тебя к телефону, — легко и буднично ответил Джеффри, вновь уставившись в монитор. Ричард ненадолго завис от непонимания. — Вы могли перевести звонок на мой телефон и… — …и тогда бы все, кому не лень, его бы подслушали, — докончил фразу Фаулер. — А у меня в кабинете отдельный телефон, никто не подслушает. Что же это за звонок такой, который подслушать никому нельзя? Хотя Ричард догадывался, кто именно может звонить, правда удивился рискованности. Он подошёл к столу и, покосившись на капитана, поднял трубку, поднеся её к уху. И в неё тут же восторженно, почти истерично заголосили: — Привет, Ричард, я так рад тебя слышать! Короче, ты срочно нужен здесь и сейчас. Судорожный вдох. — А что случилось? — Случилось, Ричард, ох как случилось! Это «случилось» в меня сейчас моим же оборудованием кидать начнёт, поторопись там! Судорожный выдох.

***

Единственным, что испытывал Ричард, когда подходил к дому Камски, был страх. Страх неизвестности, он есть у всех живых существ, когда им предстоит столкнуться или же они уже столкнулись с чем-то ему незнакомым, почти чуждым. И не сказать, что Ричарду были совсем уж чужды андроиды. Он сам андроид, в конце концов. Просто он боялся, что, стоит ему зайти в дом, в комнату, и он наткнётся на взгляд вроде бы знакомых, но таких чужих глаз. Боялся увидеть в родном лице лишь сымитированые эмоции, а не те самые, живые. Ричард усмехнулся, потянув на себя ручку двери. Идея перемещать человеческое сознание в андроида казалась ему странной и непонятной, необъяснимой, и он, если честно, до последнего сомневался, что что-то получится, но надежда. Глупая и такая человеческая надежда с омерзительным приторным привкусом. Как говорил Гэвин, «аж блевать тянуло», но… на что надеялся Ричард? Он девиант, не человек, но всё же. Дом Камски встретил его не привычной тишиной и холодной серостью, а слегка взволнованной Хлоей, диод которой то и дело переливался с голубоватого на жёлтый, и… не тишиной. Это состояние было сложно как-то было обозначить, но не было слышно криков, не было слышно едва приглушённой классической музыки. Но не было слышно и тишины. Или это просто уже начали барахлить механизмы, кто знает. — Они там, — Хлоя как-то нервно махнула ладошкой в сторону одной из комнат. Ричард готов поклясться, что будь Хлоя живой женщиной, то уже глотала бы валерьянку, запивая её чем покрепче. По крайней мере вид у неё был и впрямь вымотанный. Вдох-выдох. Они не требуются, но делались уже чисто на-автомате, так по-человечески, что аж тириумный насос сжался — хоть он и не способен на подобное. И Ричард толкнул дверь. В комнате же столик, два кресла, красно-серый ковёр на полу и окно во всю стену. Ричард бывал в этой комнате, когда Элайджа проводил экскурсию по своему дому — экскурсия была краткой, к слову. А в комнате, по словам хозяина-барина, никто не жил. Она была просто так, кажется, будто бы просто для красоты в доме присутствовала, но смысла в её нахождении было примерно столько же, сколько и в пятой ноге у коровы или же в пятом колесе у телеги. А у окна стояли две фигуры. Одна из них, несомненно, принадлежала Камски, что стоял ровно, не сгорбившись и не склонив голову к полу. А вторая… — Здравствуйте, мистер Камски и… Вторая фигура начала медленно разворачиваться. И страх в Ричарде усилился. Он и впрямь боялся, что сейчас фигура полностью развернётся, а он увидит кого угодно, но только не Гэвина. Просто кого-то с его внешностью, не более того. Но было бы очень глупо предполагать, что настоящий Гэвин, развернувшись, просто остался бы стоять на месте. — Какого хера, Ричард? Вздох облегчения, кажется, слышала даже только что вошедшая в комнату Хлоя. — Мой рА9, это всё ещё вы. Гэвин, сделавший уже пару стремительных шагов в сторону напарника, застыл, удивлённо приподняв бровь. Так непривычно было смотреть на него и видеть вместо привычных растянутых футболок и джинс нечто похожее на больничную пижаму — такое же светлое. А ещё на правом виске переливался с голубого на жёлтый диод. — А с чего бы это должен быть не я? — Гэвин скрестил руки на груди. — И почему рА9? Ричард улыбнулся ещё шире, хоть и понимал, что нормально улыбаться он и через сто лет не научится, но кому не плевать сейчас? Вон, Камски, что ваткой зажимал царапину на носу, было плевать, Хлое, что возилась с ним, тоже, а Гэвину… А Гэвин просто как застыл напротив, так и стоял, пошатываясь. Не ровно, не как машина. Даже было видно, как немного подрагивали кончики пальцев, несильно дёргалось веко. От раздражения, само собой. — Как вы себя чувствуете, детектив? И опять это успевшее навязнуть в зубах «детектив». Гэвин моргнул, а его диод на мгновение мигнул красным. Нервничает. Зато теперь его эмоции станет легче угадывать, потому что каким бы раздражительным и неуравновешенным он не был, но свои истинные эмоции всегда скрывал. Да, мог спокойно ругнуться, накричать, нахмуриться так, чтобы всем окружающим стало ясно, что не с тем они имеют дело, но никто не знал, что конкретно Гэвин чувствует в подобные моменты. Хотя почему это никто? Ричард знал. Знал, и ему льстило то, что он один из тех немногих, кому такое дозволено. — Как я себя чувствую? — Гэвин прикрыл глаза и потёр переносицу будто бы устало. — А как я себя должен, мать твою, чувствовать, я же теперь робот грёбанный, а они ничего не чувствуют. Сбоку хохотнул Элайджа, прижав сильнее ватку. — Если ты такой весь из себя робот, — он развернулся, — и ничего не чувствуешь, то с какого перепугу ты в меня обувью кидаться начал? Позади прыснула в кулачок Хлоя, через секунду опять приняв чересчур серьёзный вид. Ричард же нахмурился. А Гэвин опустил плечи, будто бы сдался. И выдохнул укоризненно. — Слушай, а вот ты бы не начал кидаться обувью в того, кто тебя роботом сделал, м? — мужчина сделал шаг навстречу брату, который уже взглядом осторожно начал искать, чем ему в случае чего обороняться начать. — Типа, как бы ты отнёсся к тому, что ты стал грёбанной машиной, а? Элайджа закатил глаза устало. — Погоди, — он, как бы невзначай, взял в руки бутылку вина, которую Хлоя любезно принесла пару минут назад, — ты спрашиваешь у меня, у создателя андроидов, что бы почувствовал я, если бы вдруг стал андроидом? Гэвин осклабился, скрестил руки на груди и с подозрением посмотрел на брата, что стал медленно откупоривать напиток. А Элайджа продолжал: — Господи, Гэвин, да у меня рука кибернетическая, ты издеваешься? В подтверждение своих слов он поднял вверх левую руку. Искусственная кожа медленно сползла вниз ровно до запястья, обнажив под собой слегка сероватый пластик. Ричард несколько удивился. Он думал, что в Элайдже от андроидов есть только слегка странная манера поведения — отсутствие порой какой-либо эмоциональности, а иногда и эмоции даже были ненастоящими. Не наигранными, а искусственными — это разные вещи. Но, как оказалось, в создателе андроида есть что-то и от самих андроидов. — Фу, отвратительно, — скривился Гэвин, любопытно сверкнув диодом. — По-приколу поставил или… — Естественно, по-приколу, — легко отозвался Элайджа, отпив вино прямо из горла. — По такому же приколу я и тело тебе новое сварганил, ага. Позабавиться решил. Тебе не смешно, мне — тем более. — Мистер Камски пять лет назад повредил руку, — премило улыбнулась Хлоя, — поэтому сейчас у него вместо запястья — пластиковый протез. И чинно выплыла из комнаты, оставив троих мужчин наедине. Повисло неловкое молчание. Никто не знал, что говорить, у всех троих внутри были слишком разные эмоции. У Ричарда — радость за то, что Гэвин остался собой, за то, что не стал кем-то, и беспокойство за то, что вдруг весь этот характер — всего лишь идеальная имитация, но это всплывёт гораздо позже. У Элайджи же внутри было спокойно. Его эксперимент вышел куда лучше, чем он думал, правда прямо после пробуждения принялся по всему дому за ним гоняться, но успокоился же. А у Гэвина было странно. Не спокойно, не тревожно, а просто странно. Теперь эмоции походили на нечто, схожее больше с электрическим током. Он сам не мог толком это понять, но чувств и эмоций в том виде, в котором они у него были, когда он был человеком, не было. Но, что удивительно, они не пробегали перед глазами двоичным кодом, не высвечивались в окошке сбоку, не отдавались каким-то грозным голосом в голове — а Гэвин всегда полагал, что именно так андроиды понимают, что им нужно в конкретной ситуации чувствовать. «Человеческие эмоции, — заговорил в голове Элайджа, — тоже своего рода команды, правда не механические, а химические. Это реакции, инстинкты, команды, схожие с теми, которые есть и у машин тоже. Мы не так уж сильно от них и отличаемся, на самом деле». — Так, — Гэвин покосился на Ричарда, — сколько времени назад я коньки откинул? Элайджа слишком эмоционально зажестикулировал, ясно давая понять, что честно на этот вопрос отвечать не стоит, но… — Почти месяц назад, — Ричард решил обойтись без точных дат. В конце концов, четыре недели это и есть почти месяц, можно и округлить. Гэвин выдохнул будто бы облегчённо, чем вызвал недоумённый взгляд у брата за спиной. — Если честно, я думал ты скажешь год, — улыбнулся, — или два. А так всего лишь месяц, фух. — Даже за месяц многое может поменяться, — грустно выдохнул Элайджа. — У меня, например, седых волос прибавилось, а Ричард на человека стал похож. То есть, правда, ты на его лицо посмотри — уставший офисный клерк. Не знал бы я, что он андроид нестареющий, то сказал бы, что его ещё и жена дома ждёт с детьми, а на работе начальник строгий. Ричард закатил глаза, всё же подметив про себя, что мужчина в чём-то прав. Начальник и впрямь был строгий, правда, в виду произошедшего, отношение чуть-чуть сменил, смягчил. И не только, как он его называл, к «девятке», но и ко всем в департаменте. — Да я бы не сказал, что он прямо изменился, — Гэвин подозрительно оглядел «напарника». — Каким был, таким и остался. «Каким был, таким и остался». Собственно, внутри, если под этим «внутри» подразумевать пластиковый каркас и биокомпоненты, ничего не изменилось, это факт. Но вот в голове будто бы пара проводов местами поменялись, заменив один на другой. Раньше мир перед глазами вставал картиной «я могу умереть», а сейчас это было нечто «помимо меня могут умереть и дорогие мне люди». И жить с этими мыслями стало ещё тяжелее. Да, Ричард понимал, что люди не вечны, они умирают, причём убить их гораздо легче, чем андроидов — вирусом например, или бактерией, в то время, как на роботов ни вирус, ни бактерия никакого шибко огромного влияния не окажут. Понимал, но раньше никогда не сталкивался, только если в фильмах, которые они с Гэвином по вечерам порой смотрели. Но там, в фильме — всего лишь актёрская игра, всего лишь веление сценария. Но сейчас со смертью человека всё обошлось — сейчас стоит напротив, мигая диодом. Его восстановили, починили, как чинят машину. Но что было бы, если бы Камски не был братом Гэвина? Если бы он отказался от такой безумной идеи, если бы у него не было наработок для подобного проекта? А если бы ничего не получилось? И Камски бы не отказал, и наработки бы были, но ничего бы не вышло? Об этом даже думать не хотелось. — Так-с, — отвлёк Ричарда от размышлений Элайджа, хлопнув в ладони, — а теперь краткий инструктаж, и можете идти домой со спокойной совестью. — Нахера нам инструктаж? — Гэвин поёжился, будто ему стало холодно. — Будто бы мы без тебя сами не разберёмся. Камски скривился. — Слушай, ты целый месяц был мёртв, — он подошёл чуть ближе, — тебя в миру до сих пор дохлым считают. И в таком случае нужен хотя бы совет. Ричард подошёл к Гэвину и, положив ему на плечо ладонь, прошептал тихо: — Просто выслушайте его. Не думаю, что это много времени займёт. И почувствовал, как по пальцам пошёл лёгкий, почти незаметный электрический импульс. Главное не забыть, что теперь Гэвин — андроид. Элайджа услужливо кивнул двум своим слушателям — одному добровольному, второму подневольному, — и, хрустнув пальцами, начал: — Итак, Гэвин, теперь ты андроид, с чем я тебя и поздравляю, — послышался недовольный вздох. — Как бы тебе это не нравилось, но это так. Теперь ты — почти идеальное, почти вечное создание… со всё тем же лицом, впрочем. Но это не столь важно, как важно то, что, Гэвин, прости, но то, что я тебя сделал — вне закона. Гэвин поперхнулся. — Прости-извини, что? Ричард лишь сильнее сжал плечо мужчины, но тот вырваться, впрочем, даже не пытался, лишь сильнее напрягся. А Камски продолжил довольно, но чуть более настороженно: — Ну, даже не «вне закона», а просто… Просто необычно. Ты — первый в истории человек, разум которого переселили в робота. Рано или поздно, но вопросы ко мне появятся, понимаешь? — И почему это только к тебе, а? — Гэвин хмыкнул. — Ко мне типа нет, так что ли? — И к тебе тоже, но я же создатель твой. И повисла тишина. — Слушай, а если ты меня создал, но по логике ты мой брат, — вдруг неожиданно заинтересованно начал Гэвин, — то значит ли это, что теперь ты мой батя? Позади фыркнул Ричард, но тут же замолчал, задумавшись. А ведь и верно. И, если это именно так, то значит ли это, что Элайджа — и ему отец? И значит ли это, что любовная связь между андроидами — инцест? — Не отец, а папочка, — Элайджа подмигнул. — Называй вещи своими именам, сладкий. И опять взял бутылку в руки. Гэвин откашлялся недоумённо и уже было кинулся в сторону брата, но Ричард ещё сильнее сжал ладонь. И мужчина остановился, недовольно дёрнувшись — собственно, ничего другого ему и не оставалось. — Короче, мы не туда свернули. Камски отвернулся к окну. — Окей, где обещанный инструктаж и отпускание нас домой? — Гэвину, видимо, до жути не терпелось уже уйти отсюда поскорее, и Ричард был с ним солидарен. Атмосфера в доме Камски хоть и изменилась, но всё ещё немного давила. — Ладно, если вкратце, — Элайджа развёл руками в стороны и чуть не уронил бутылку, — то советую тебе сидеть дома или ходить только в те места, где ты точно знаешь, что тебя не выдадут. Не спалят, как ты любил в детстве говорить. Гэвин хмыкнул и, кинув на Ричарда чуть ли не самый обречённый взгляд в мире, протянул: — То есть ты мне предлагаешь либо дома безвылазно сидеть, как принцесска какая-то, либо заявиться в департамент, где я всем доверяю, и типа: ой, здрасте, я Гэвин, ну, тот самый, которому месяц назад мозги вышибли, а сейчас я андроидом стал, прикол, да? Так что ли? Ричард покосился на Элайджу, Элайджа в ответ уверенно хлюпнул вином. Нет, Гэвин точно неисправим.

***

На город медленно опускались сумерки. По улицам расползался сизоватый туман, а с неба начал мелко-мелко сыпать снег. Гэвин был одет в лёгкое демисезонное пальто, что обычного человека в подобную погоду не согрело бы вовсе. Но сейчас Гэвин был человеком лишь разумом, своими эмоциями и чувствами, всё же остальное у него было от робота. Элайджа, конечно, сделал его максимально похожим на человека, о чём и сказал Ричарду, но перед самым уходом братцу отключил чувствительность к температурам, потому что тёплой одежды у него не нашлось, а гонять Ричарда за этой самой одеждой домой было бы слишком муторно. Вот и пришли к своеобразному компромиссу, но Гэвин какое-то время противился, куда же без этого, ведь ещё больше на андроида походить он не хотел. Что же до Ричарда… Ему стало легче. Гораздо легче, ведь теперь Гэвин жив, Гэвин рядом, Гэвин похож на него тем, что тоже робот, своего рода девиант, но уже «рождённый» таковым, а не сломавший в процессе становления «стену». От этого и впрямь становилось легче дышать — но андроидам этого не требовалось. А ещё роботы живут дольше и убить их сложнее. — Как вы себя чувствуете, детектив? Краем глаза Ричард подметил, что диод Гэвина — как же это словосочетание странно звучало в голове, — мигнул жёлтым. — И не говорите, что никак, ведь «роботы ничего не чувствуют». Мимо пробежал паренёк, покосившись на них, будто бы узнал. Гэвин выдохнул: — А роботы все чувствуют себя так? — Смотря что вы под этим «так» подразумеваете, сэр. — Так странно? Выдохнул, спрятав руки в карманы. — Мы себя так с рождения чувствуем, — Ричард улыбнулся. — И нам неизвестно, как ощущают себя люди, поэтому нам не привыкать. Гэвин уставился в витрины магазинов. И напротив одного, со стеклом, что лучше всего отражало происходящее на улице, остановился. Диод, уже только-только начавший вновь гореть спокойным голубым, мигнул сперва жёлтым, а после уже и красным. Ричард подошёл чуть ближе и посмотрел в отражение, на лицо мужчины. Тот был… нет, не взволнован, а будто бы задумался о чём-то, что-то начал медленно осознавать. Хотя, почему «что-то»? Ясное дело, что именно. Гэвин прикоснулся кончиками пальцев к диоду. — Вы сможете в любой момент от него избавиться и это ни на что не повлияет. — А почему ты до сих пор свой не снял? Ричард вздрогнул незаметно, а после, подняв взгляд в серое небо, ответил размеренно: — Иногда я чувствую себя настолько живым и человечным, что становится страшно. И мне порой нужно напоминать о том, кем я на самом деле являюсь. Гэвин глянул на него через плечо и хмыкнул: — Не жалеешь о том, что стал девиантом? — Год прошёл, Гэвин. Если бы жалел, то деактивировался. И улыбнулся, но улыбнулся грустно, понимая, что только что сказал правду. — О, — Гэвин полностью повернулся к нему, — допустим. Ну ладно, ты диод не убрал, чтобы он напоминал тебе иногда, что ты не человек. Но я-то человек… — Именно поэтому вы и можете его убрать в любой момент. Вреда это не принесёт. Диод мигнул жёлтым, постепенно став голубым. Успокоился. — Зачем Элайджа мне вообще его встроил? Ричарда тоже интересовал этот вопрос, но задавать его напрямую Камски он не решился, потому что это звучало бы как претензия. А претензии в данной ситуации были бы неуместны. — Возможно, потому что он всем андроидам их вживляет, — предположил Ричард. — Но, если честно, то я и сам не знаю. Раньше они были для того, чтобы хозяева андроидов могли отслеживать их «эмоциональное» состояние, а сейчас… А сейчас стали бесполезны. — Но убирать я его не буду, — Гэвин хитро улыбнулся, — он мне ещё очень пригодится. Ох, не понравился этот тон Ричарду. Понятно было, что Гэвин что-то замыслил, но что именно? Андроиды, хоть и развитые существа, но мысли читать пока не научились, только если другие андроиды этого захотят. А Гэвин пока что не хотел, да и о функции такой навряд ли знал. Тут вдруг Гэвин поднял вверх правую ладонь и, уставившись прямо Ричарду в глаза, произнёс: — А ещё я хочу понять, почему многие андроиды любят… ну… типа знаешь, как Маркус с Саймоном перед военными на своём восстании. Убрали искусственную кожу и ладонями прикоснулись. Я хочу понять, что они, андроиды, чувствуют в тот момент. На слове «андроиды» он поморщился. И было понятно, от чего — всё-таки андроидом признавать себя Гэвин очень и очень не хотел. А Ричард лишь улыбнулся. Он и сам давно хотел понять, что другие андроиды в этом прикосновении находят. Сам-то он никогда такого не делал, а Гэвин был человеком, прикасаться к нему было приятно, конечно, но больше с эмоциональной стороны, со стороны чувств, потому что в такие моменты в голове всё путалось, начинало зашкаливать, и это было по-своему прекрасно, даже завораживающе. Но Гэвин - человек, поэтому полной картины, как бы того не хотелось, не выходило, к сожалению. Ричард приподнял правую руку, предварительно убрав искусственную кожу с неё. И прикоснулся к ладони Гэвина, скин с которой так же медленно сполз вниз. Мужчина испуганно уставился на собственные белые пластиковые пальцы, на поблескивающие пластинки, на голубоватое свечение, возникшее меж ладоней. А после вздрогнул от лёгкого покалывания. И перед глазами понёсся полупрозрачный двоичный код. Всплывали воспоминания, будто бы записанные на старую плёнку, чувства, эмоции, которых было слишком много. И всё это мелкими покалываниями в пальцах и жаром между ладонями расходилось по всей руке и дальше — к голове, взрываясь внутри мелкими искринками, будто бы во время короткого замыкания. А воспоминания перед глазами проносились быстро, только успевай их запоминать. Вот первая встреча, «да пошёл ты, сраный андроид», первая миссия, нечто, схожее с примирением, но напряжение всё ещё присутствует, кот, болезнь, странные чувства, отключение, темнота, волнение, страх, горечь. И ни одного кадра с тем, что было у Гэвина после его смерти. Просто звук выстрела и всё. Далее — лишь чернота. Никаких эмоций, ни страха, ни смятения, ни рая. Просто одно сплошное «ничего», но не жуткое, а просто никакое. И от него не было страшно, оно просто пролетело мимо и растворилось в эмоциях, что появились по пробуждении. А таковых было предостаточно. Сперва удивление, смешанное с паникой. А после гнев с облегчением — два к одному, не смешивая. Неверие и недоумение, грусть и сожаление о чём-то, жалость — всё это смешивалось в бешеном коктейле и текло по «венам», по пути превращаясь в смерч, сносящий на своём пути и лишь усиливавший электрические покалывания, что вскоре грозили превратиться в полноценные короткие удары. Но это не было чем-то неприятным. Это было где-то на грани боли и удовольствия, что-то настолько непонятное и загадочное, что одной своей запутанностью завораживало. Но давило на виски изнутри, почти как головная боль, но ещё хлеще. И вскоре терпеть это стало невыносимо. Гэвин судорожно отстранился, сжав ладонь в кулак. Искусственная кожа медленно покрывала всё ещё чуть подсвеченный голубоватым пластик. И мужчину немного потряхивало. — Это что сейчас такое было? И Ричард сам не мог толком объяснить это, потому что ранее ничего хотя бы отдалённо похожего не испытывал. И вот как ему, андроиду, объяснить то, что он сам понять не в силах, тому, кто стал андроидом буквально несколько часов назад? — Я не знаю. — Интересно, а когда андроиды тра… — Гэвин!

***

— Ну, а теперь-то это точно навсегда? Гэвин посильнее закутался в плед, крепче прижав к себе урчащего Пидрилу, что воспринял возвращение хозяина как должное, само собой разумеющееся. Ричард отложил в сторону книгу — читать он не любил, но привык. — Учитывая специфику нашей работы, — коснулся пальцами щеки Гэвина, от чего тот совсем незаметно вздрогнул, — а я уверен, что вы под любым предлогом вернётесь в департамент; так же… — Короче, Склифосовский, — злости в голосе не было, одно лишь урчащее ожидание. — Я тебя серьёзно спрашиваю. — Я вам не менее серьёзно отвечаю. Гэвин зыркнул на него сонно — Элайджа зачем-то внедрил братцу функцию сна. Имитация, конечно, но качественная. «Для большей схожести с человеком», — так Камски свои действия оправдал, а Ричард не стал спорить — в конце-концов, Гэвину и впрямь будет привычней с теми «функциями», что были у него, когда он был человеком. — Чего застыл? Ричард накрыл пальцы Гэвина своими, улыбнувшись и почувствовав лёгкое покалывание, распространявшееся тихо по всей руке. — Да, Гэвин, теперь навсегда.