Неопубликованное

Синей водою по золотистой коже веточки вен тянутся к берегам скрытого одеждой тела, и Чонгуку хочется коснуться. Беглым движением двинуться вдоль магистрали, дойти до изгиба руки, выше и выше к ключицам, по нежной коже шеи, по щекам и к звездам — маленьким искрам, скрытым плотно закрытыми веками. Его замыкает. Моментом, дыханием, взглядом. Коснуться все еще хочется: лечь позади, уткнуться носом в левую лопатку, ладонью провести вдоль тела — немного напряженного, сильно исхудавшего. Так сильно хочется быть рядом — хотя бы на секунду, хотя бы на мгновение, но он не имеет права. Не после того, что Чонгук сделал. Тэхен, сжавшийся в клубок и обнявший маленькую серую подушку, выглядит слишком беззащитно — так, как выглядит всегда, обнимая что-то или кого-то во сне, стараясь получить свою порцию любви и тепла. Его длинные пальцы изредка подрагивают — слишком крепко хватающиеся за ткань, они не могут должным образом расслабиться, пока сон проходит быструю стадию. Чонгуку, делающему вид, что он очень заинтересован статьей на телефоне о выходе Far Cry 5, кажется, что Тэхену нехорошо. Не плохо, но затерявшись на твердой поверхности их общажного дивана в гостиной, его хен не выглядит умиротворенным. Не выглядит так, как выглядел раньше, когда Чонгук позволял обнимать себя. — Еще будете? — кивает Чимин на пустые уже баночки пива. — Я схожу. Но и Хосок, и Чонгук отказываются, а Тэхен все еще спит, так что не в силах ответить — но Чонгук знает, что он не стал бы. Так что они расходятся, не забывая прибрать за собой мусор. Тэхена тянется разбудить Чимин — доходит даже и касается чужой головы маленькой ладошкой, но Чонгука что-то дергает внутри — противное, кисло-сладкое, с непременным привкусом вины. — Я его разбужу. И вроде бы, какая разница, но Чимин согласно кивает, бросая лишь один, внимательный, взгляд — он дружит с ними двумя, и он знает. И, конечно же, Чонгук Тэхена не будит. Застывает над ним каменной статуей, кусает губы, хмурит брови — делает все, что выражает его маленькую панику, но не делает того, что собирался. Тэхен, словно чувствует его поблизости, ворочается, тянет коленку еще ближе к подушке, вздыхает, тихо-тихо. Так, что Чонгука вымораживает — и как он мог его обидеть? Он натягивает капюшон еще ниже, пряча свое виноватое лицо в тени, боясь и надеясь, что его хен проснется от сильных рук, поднимающих вверх. И то ли градус в крови, то ли все тоже кисло-сладкое чувство, но Тэхен ощущается очень легко, ощущается так, как нужно. Чонгук несет его в их почти общую комнату, где тонкая перегородка — его очередная, приправленная ненужной никому гордостью глупость. Серое падает на пол, а Тэхен на кровать, разбрасывая руки лебедем — совсем неправильно, неуютно. Чонгук присаживается рядом и аккуратно, боясь потревожить еще больше, двигает Тэхена от края, мягко поглаживая открытые участки кожи на животе. Успокаивая. И ложится к хену близко, ворочается, пока не оказывается спиной к чужому лицу, на ощупь тянется. Находит. Руку Тэхена он направляет к себе, к напряженному животу, к подрагивающим мышцам пресса, чувствуя даже через ткань толстовки жар хеновых пальцев. Горячих, знакомых, кисло-сладких. Тэхен распускается — чувствует чужое тепло и распускается кроваво-красным маком в лучах непостоянного, так часто скрывающегося за грязными тучами солнца, за что Чонгуку очень жаль. Он засыпает с сожалением на лице и дорогой его сердцу рукой на теле, а утром слышит хриплое «извини» и «я постараюсь больше тебя не тревожить» тэхеновым голосом, пока старший выбирается из своей же постели. Подальше. От него. — Хен, пожалуйста, — сникает Чонгук, подрываясь с нежно-голубого хлопка. — Прости. Тэхен не смотрит в его сторону, совсем-совсем не смотрит, собирая вещи для утреннего (самого холодного) душа, и просит: — Не извиняйся, ведь ты прав — мне не стоит больше распускать руки. И кисло-сладкое затапливает. Доверху. Тэхена все меньше — и вокруг, и в нем самом; не ест и ютится в сторонке, подальше, чтобы далеко-далеко. А Чонгук так не может — эгоистично хочется прощения, отчаянно — Тэхена, засыпающего на нем, обвив рукой талию. Хочется, чтобы он, Чонгук, никогда не открывал рот, чтобы не говорил те слова — едкие и злые, усталость которым не могла быть оправданием. Ничто не могло. — Отцепись, хен. Я не в настроении для твоих обжиманий. И надо же так, по-глупому, гадко, при всех, зная, какой Тэхен, на самом деле, недолюбленный и ранимый. Зная и совсем не думая, лелея лишь свою злость на неудачу и сорванный голос, говорить такое, и боже. Почему он такой придурок. Отводя тогда взгляд, Тэхен, и правда, отлипает: забывает свои намерения вздремнуть на плече Чонгука до повторного выхода на сцену, невинно приобняв, как всегда, находящегося на взводе Чонгука — но в этот раз немного больше. Никто не говорит младшему, что он выступил плохо, но он и сам прекрасно знает, что облажался — его голос срывался сколько? два? три раза? — и будет ложью сказать, что, даже спустя годы выступлений, его это не трогает. И да, он немного больше зол, чем взбудоражен адреналином, но так же это не является оправданием обижать кого-то. — Чонгук~а, — сужает глаза Сокджин, когда младший Ким покидает комнату, бурча что-то о туалете, — следи за языком. И вот тогда Чон даже не понимает — если только где-то очень и очень глубоко, где удивление от настолько опекающего Тэхена Джина образует маленькую тучку. Эти двое действительно сблизились после всех их ссор, и Чонгука это странно волнует (тогда сильнее, чем обычно). Но по-настоящему макнэ понимает лишь в тот момент, когда Тэхен уворачивается. Чонгук никогда не был тем, кто любит инициировать физический контакт, да и Тэхен обычно тянется первым, но в том-то и дело. Обычно. Намджун раздает купленные по дороге корн-доги, когда Чонгук неожиданно понимает, что чувствует себя одиноко. И это странно, если брать во внимание то, что он все еще со своей звездной семьей, уставшей и голодной, но до очарования им любимой. Он чувствует себя одиноко, и дело даже не в том, что после того концерта Тэхен с ним не разговаривает — он отвечает, если Чонгук его спрашивает, но он больше не делает всего остального — не идет на контакт первым, смешно растягивая свои милые губы и глупо дергая бровями. И потому Чону ничего не остается — может, он и не любит этого, но он достаточно влюблен в их с Тэхеном дуэт, чтобы долго находиться в одиночестве. Чонгук кусает сосиску и, пока не успевает передумать, меняется местами с Чимином, оказываясь лицом к лицу с хеном, спокойно жующим свою порцию. Они не успели переодеться, так что Тэхен выглядит слишком красиво в дорогой одежде и с макияжем в розовых тонах, подчеркнутым золотистыми линиями хайлайтера. Всего мгновение Чонгук наблюдает, как за алыми губами исчезает очередной кусочек корн-дога, когда его непонятное одиночество сподвигает убрать крошки у чужого рта — он поднимает руку, но Тэхен, бросив на него безразличный взгляд, уворачивается. — Мне нужно в туалет. И, возможно, Чонгук мог бы ничего и не заметить — в конце концов, у него каждый день слишком много забот, но это повторяется снова и снова, оставляя макнэ с поднятой рукой смотреть на уходящего Тэхена. Чимин спрашивает, все еще ли они в ссоре, когда Тэхен, мучающийся со связкой в танце, идет за помощью к Хосоку, а не к Чонгуку или Чимину, рядом с которым младший ошивается. — Мы не ругались, — напряженно отвечает Чонгук, не в силах оторвать взгляд от другого конца зала. — Надеюсь, ты шутишь, — фыркает Чимин. — Если ты даже не помнишь, чем его обидел, я тебя урою. И если то, что Тэхен его избегает, Чонгук понял сам, то причину Чимин все-таки был вынужден озвучить — младший оказывается тем, кто и представить не может, как такое может кого-то задеть. — Тебя бы на его место, — впрочем, совсем не зло говорит Чимин. — Надеюсь, ты сделаешь выводы. Чонгук их делает и так оказывается в хеновой кровати — соскучившийся и лепечущий извинения, совсем ненужные Тэхену, воспринявшему те слова младшего за чистую монету — виноват не Чонгук, а кимова навязчивость. Чонгук все понимает, но стыд, что охватывает его, слишком силен — он решает разобраться с этим сейчас, пока в силах выдержать такую негативную бурю эмоций. Он ждет, пока старший выйдет из душа, не делая попыток двигаться, зато когда Тэхен шлепает мокрыми и босыми ногами по полу, блокирует все пути отступления. — Хен, давай поговорим. Волосы Кима все еще влажные от случайно попавшей воды, и он отбрасывает мокрую челку назад, прежде чем обратить на Чонгука взгляд. — Нам не о чем… И чего не приходится обычно ожидать от Чонгука, он затыкает Тэхена своими объятиями, слишком крепкими, но бесспорно приятными. Своим носом младший водит по чужой шее, вдыхая запах апельсинового геля, и шепчет бессвязную мешанину звуков, из которых Тэхен разбирает лишь «ну прости меня, хен, ну пожалуйста». В отличие от Чонгука, Ким никогда не был тем, кто потакает своей гордости и затаивает обиду надолго, но проучить противного (временами) мальчишку очень хочется, и Тэхен старается сохранить на лице безразличную мину, когда спрашивает: — За что ты извиняешься? — За то, что обидел тебя, — вздыхает Чонгук, на секунду сжимая хена сильнее (он так скучал). — Не понимаю, о чем ты, — не сдается Тэхен, однако невольно начиная расслабляться. — Говори конкретнее. Младший фыркает, обжигая дыханием чужую шею, и щипает парня за бок. — Не будь таким. Я же извинился. И если Тэхен в состоянии ответить на это сарказмом, то он не делает этого, хотя бы потому... — Что ты… делаешь? — Прошу у хена прощения, — улыбается Чонгук, продолжая оставлять поцелуи-бабочки на нежной коже. Ему нравится чувствовать губами напряженные мышцы и влагу, нравится слышать сбившееся из-за него дыхание, нравится просить. — Странные у тебя способы извиняться перед хенами, — сглатывает Ким, метаясь от желания оттолкнуть к желанию притянуть ближе. Его немного кроет: думается очень медленно и вязко, и то, что отвечает Чон, воспринимается не сразу. — Так — только перед моим любимым хеном. И то, как губы Чонгука оказываются на его, Тэхен пропускает тоже — лишь бурно хватает воздух тогда, когда младший отлипляется от него с характерным мокрым чпоком, вызывающим тугой узел в низу живота. Хочется объяснений, честных и внятных, но также хочется и объятий, сдобренных жаркими поцелуями, и кто Тэхен такой, чтобы сопротивляться желаниям, что он копил в себе по отношению к Чонгуку годами. — Тогда будь хорошим тонсэном, — хрипло выдыхает Тэхен, опуская ладони на чужую поясницу, — не останавливайся. И к черту это кисло-сладкое чувство, когда на языке остается кое-что получше.