Неопубликованное

Слыша задушенный писк, абсолютно каждый понимает, что настали те самые проблемы, о которых с плотно сжатыми губами предупреждали Бан Шихека. Да, не сразу — ни через год, ни через два, а через половину десятилетия, но все же догнали, обрушившись тяжелой массой на плечи. Все же дали понять, что перевертыши в айдол-группах — проблема. Первым с места срывается Хосок, а уже за ним бегут Намджун и Юнги. Они стараются найти источник звука, надеясь, что непоправимого ничего еще не случилось. Надеясь, что все живы. В конце концов, они даже не знают, каких животных им предстоит увидеть. А правда всплыла как-то внезапно, неуклюже — вынюхал, вызнал журналист с волчьим оскалом, свалил все это на группу. Хорошо, что они умеют держать марку. Хорошо, что не впервой. — Достоверный источник сообщил, что в группе есть два перевертыша. Должно быть, они одинакового вида раз уживаются уже столько лет вместе? — Это мы комментировать не будем. Намджун прекрасно помнит, как сорвался первым делом к продюсеру лично — к черту телефонные разговоры. Нагрубил, вспылил с непривычки, но получил лишь ласковое: — Что ты хочешь, Намджун-а? Они талантливые дети! Разве честно лишать их шанса из-за этого? — Хотя бы скажите, кто именно. — Не мои секреты. Да и они друг о друге не знают. Теперь вот, кажется, знают. В их общем зале никого, на кухне тоже, а после вылетивших на шум Сокджина и Чимина сомнений не остается. Из комнаты Чонгука и Тэхена, разделенной нелепой стенкой, все еще слышится писк и рычание, все еще тянет зверьем. Намджун толкает дверь первым, напряженно осматривается, выдыхает. Перед глазами — несусветная глупость: кричащий по-своему кролик и рычащий ему в ответ зверь из кошачих. Самый настоящий, застрявший одной мощной лапой под кроватью тигр-бенгал. Кролик вокруг него прыгает, суетится, носом пытается пропихнуть мощную конечность то ли вперед, то ли назад, но, конечно, безрезультатно — отсюда и пищание. Тигр лишь — кажется — расстроено рычит. — Дурдом, — оглашает общую мысль Юнги, чем привлекает внимание ушастых. Кролик смешно чихает и испуганно смотрит в их сторону, пока тигр жмет уши к голове. Оба неловкие и смущенные. — Кхм, — начинает Намджун, — даже не хочу знать, как это произошло. Головой лидер кивает в сторону кровати, где придавило, кажется, Тэхена — не кроликом же тому быть. — Почему бы вам не превратиться обратно? Тигр фыркает, по-кошачьи раздраженно махая хвостом. Если бы мог, обратился бы, не такой уж он и дурак. Намджун, впрочем, тоже. — Не получается? Лапу слишком сильно прижало? Если мы подойдем, ты нас не тронешь? Тигр фыркает снова. Нужны они ему прям, как же. Чувствуя его настрой, кролик вновь оказывается у грустно-раздраженной мордашки большого полосатого зверя и старается подбодрить, тыкаясь носиком в нос. Их нежности без внимания не оставляют, но все-таки решают заняться делом. Намджун и Юнги, как самые бесстрашные (Хосок с Сокджином, кажется, давно в прострации) поднимают с разных углов кровать. Тигр тут же поднимается, облегченно трясет лапой, потягивается. Звериная ипостать излучает облегчение и благодарность, вот только уступать место хозяину не спешит. Кролик, поддерживая друга, прячется за него. — Не страдайте ерундой, — просит Намджун, — мы уже обо всем догадались. Просто хотим поговорить. Просто — не получается. Звери настойчиво выгоняют их из комнаты и только потом, через десять минут, понурив головы, в обличьях Чонгука и Тэхена, выходят наружу. Чимин с насмешкой уточняет: — Ну и кто из вас кроличек? Друзья немного читают нотации, немного ругают, что напугали, а потом обнимают и тискают ребят так сильно, как только могут. Чонгук, на самом деле, все еще славный ребенок, первым распускает слюни и сопли, прячет лицо в рукаве, всхлипывает. Немного погодя, к нему присоединяется и Тэ, обещающий хенам, что пусть он большой и сильный, пусть хищник, малыша Чонгук-и он никогда не тронет, и не важно, что там бывало у других групп. — Ну, хен, — бьет его макнэ в плечо, — я не малыш. — Ты меньше моей головы. — У меня сильные ноги! Взгляд Тэхена невольно падает вниз, к бедрам. — Ага, я помню. Когда их все-таки отпускают хены, они спешат закрыться в своей комнате, но не расходятся, как обычно, а остаются на одной стороне. Чонгук первым садится к Тэхену близко-близко, смотрит в самое нутро, смотрит с вызовом. — Ты же понимаешь, то, что я кролик — ничего не меняет, хен? Ким приподнимает брови. — Боишься, буду на тебя ипостатью давить? — Нет, — фыркает Чонгук. — У тебя все равно не получится. — Ну, конечно, — закатывает глаза Тэхен, но не хочет спорить. С Чонгуком иногда легче просто согласиться. Младший, правда, так не считает. — Ну, нет, хен, давай, попробуй. — Чонгук-а, — устало вздыхает Тэхен в надежде, что друг от него отстанет. На него сегодня хватило потрясений. Сначала это дурацкое желание почесаться в другой ипостати, затем собственная неповоротливость и тяжелая кровать, вокруг которой так долго прыгал Гуки. — Попробуй, хен! Тэхен на секунду прикрывает глаза, готовясь ответить младшему более грубо, но тигр — этот вредный полосатый предатель — разевает свою пасть вперед его мыслей. Тэхен рычит, прямо так, человеком. Вот только… как-то очень и очень страшно. А Чонгук дергается. Поводит невидимыми кроличьими ушами, поджимает хвост — сжимается. Но это только там, внутри, ведь снаружи он камень, скала, снаружи — он храбрый и сильный, и не важно, что кролик. — Вот видишь! — гордо поднимает нос Гук, однако тут же улыбается Тэхену широко-широко. Старший улыбается в ответ тоже. Все-таки Чонгук-и совсем еще ребенок. Несмотря на то, что теперь о них знают, ни Тэхен, ни Чонгук, привыкшие за столько лет прятаться, не горят желанием расхаживать в животной форме за пределами своей комнаты. И даже в ней Чонгук редко слышит, чтобы с огороженной половины Тэхена раздавались звериные рыки. Вроде бы, его все устраивает — его самого, но звериная натура временами трусливо поджимает хвост, стоит старшему посмотреть на него особенно пристально. Кролик внутри Чонгука не понимает, как ему хватило смелости тогда вызволять тигра. — Не хочешь посмотреть что-нибудь? — который раз за месяц спрашивает Тэхен, но снова и снова натыкается на неуверенное «извини, хен». Чонгук вскидывает голову и смотрит в глаза, словно говоря, смотри, хен, все нормально, совсем я не боюсь тебя, не избегаю, я же уже доказал. Тэхен вздыхает, но понимает, что нужно что-то делать. Это уже слишком долго продолжается. — Боишься меня все-таки. Не вопрос даже. Чонгук тут же оказывается рядом и раздраженно пихает язык за щеку. Тэхен бы может и испугался — в человеческом облике Чонгук куда сильнее, куда опаснее — одни только бедра и руки чего стоят, но… Это же Чонгук. Его маленький, вредный кролик Чонгук. — Я не боюсь. — Тогда пойдем посмотрим фильм. — Я занят, — цокает языком Чон. — Боишься. — Тэхен, — ни капли уважения. — Если ты не прекратишь… — То что? Тогда их удачно разнимает Чимин. Дует и так пухлые губы, просит не ругаться — опасается, что те самые проблемы все-таки реальны. Младшие дружно заверяют его, что нет, все нормально, но друг от друга обиженно начинают шарахаться, лишь на сцене находя точки соприкосновения, ведь не стоит выносить их ссоры на люди. Старшие, конечно, замечают, но с воспитательной беседой временят. Надеются. Тэхен вот надеется тоже — остывает первым, скучает. Его тигриные лапы сводит от желания поскрести в чужую дверь, вот только гордость самого Тэхена не позволяет. Он долго ждет чего-то, ждет, вслушивается вечерами в звуки с другой половины, выжидает — и кто бы знал, что младший и сам извелся весь, скучает. Тоже. Но так и ведут себя, как дураки, пока Тэхен, выбравшийся ночью из комнаты в поисках воды, не чувствует знакомый запах. Он замирает, хочет даже уйти, но умильный вид грызущего на полу морковь кролика останавливает. «Сам виноват» — решает Тэхен и озорно улыбается. Крадется он практически неслышно, осторжничает. Рывком хватает перевертыша за холку, зажимает подмышкой. — Тихо, Чонгук-и, — ворчит он, когда длинные когти на задних кроличьих лапах оставляют на его предплечье кровавые следы. — Это я. Младшему его успокоения, кажется, не нравятся. Он все еще глубоко дышит, а сердце — маленькое кроличье сердце — заходится быстрыми ударами. Тэхен аккуратно ложится с ним на диван в гостиной, стараясь не раздавить, но и не упустить маленького, а сам, жертвуя одеждой, обращается. Чонгук пищит, когда держащая его ладонь превращается в лапу, а сверху еще и наваливается тяжелая голова. Ему не больно, но неудобно. Немного страшно. Тигр над ним совсем по-кошачьи мурчит, трется о него. Извиняется. «Вот дурак» — думается Чонгуку, когда Тэхен подключает к своим извинениям еще и длинный шершавый язык. Шерсть младшего мгновенно намокает и он ежится, но уже не от страха. И как он только мог бояться этого огромного котяру? Тэхен смену его настроения улавливает сходу — начинает вылизывать шерстку еще активнее, урчит, словно настоящий кот. Превращается. И Чонгук превращается тоже. Им неловко — совсем чуть-чуть, пока голая кожа о кожу, пока под руками, стоит Тэхену ими опереться о чонгукову грудь, слышно гулкое «бум-бум», пока они только вдвоем. Чонгук смотрит из-под разметавшейся челки и старается унять свой румянец, но как-то оно само. — Хен, — гулко сглатывает он, когда Тэхен ерзает, стараясь удобнее устроиться. О возбуждении еще речи не идет, но все равно боязно, а вдруг — вот так, кожа о кожу, поднимется что-нибудь. — Что? — Тебе удобно? — с намеком. — Да, вроде, — невинно хлопает глазками Тэхен и опускается на младшего сильнее. Хотя куда уж сильнее. — Чонгук-а. Медленно, вязко Тэхен наклоняет свое лицо, свои губы к чонгуковым. Их дыхания соединяются, смешиваются, и Чонгук уже готов поддаться, готов вкусить то, что так соблазнительно предлагает Тэхен, готов на то, о чем может потом пожалеть, вот только. В самые губы, тихо, мурчаще хен выдыхает: — Так ты посмотришь со мной фильм?