Неопубликованное

На сколоченной из дешевого дерева тумбочке всегда стоит радио. Юкхэй, впрочем, никогда не застает случаев, чтобы оно играло — в этом подобии палаты всегда стоит тишина. Из небольшого окна под потолком скудно пробивается свет, освещая бледные лица военнопленных. Иногда под нужным углом у медбрата даже, как ему кажется, получается рассмотреть их эмоции. Кроме двух высоких и широкоплечих американцев в палате находится и кореец, но Юкхэй не знает ни английского, ни корейского, а потому все нужные действия объясняет руками и интонацией. Он старается не улыбаться слишком широко, когда, меняя повязки, замечает, как мужчины хнычат, словно дети, но пусть сейчас они и враги, Юкхэй не хочет кого-либо ненавидеть. Самой трудной всегда оказывается работа с тем самым корейцем, Чон Чонгуком, лишившимся ноги вместе с коленным суставом. Несмотря на хорошо зажившую культю мужчина не был настроен ни к физиотерапии, ни к профилактике отеков, лишь равнодушно принимая все, что Юкхэю приходилось с ним делать, и понять это было не трудно. Единственное, что Чонгук никогда не позволял другим — это заботиться о его перемещении к ведру за тонкой шторкой. С трудом, чертовски медленно и нелепо, до спазмов сжимая костыли, он всегда допрыгивал до туалета сам, не позволяя Юкхэю приблизиться. Американцы, пусть всегда и молчали при медбрате, на собрата по несчастью смотрели с уважением, но к таким же подвигам были не способны, пусть их конечности все еще были на месте. — Гэгэ, повернитесь, — просит Лукас каждый раз, когда приходит время процедур для Чонгука. Тот, в основном, игнорирует просьбу, хотя китаец уверен, что тот понимает эти его слова, но Чон, в принципе, не настроен на лечение. Каждое прикосновение к своему телу Чонгук встречает плотно поджатыми губами и горькой складкой у рта. Энергия Ци в нем словно застыла, и Юкхэю очень жаль, что он не может его подбодрить так, как обычно делает с теми, кто говорит на китайском. А мог бы так и не стараться. Несмотря на его хорошее отношение к пленным, кроме него в госпитале практически нет хорошо настроенных к корейцам и американцам людей. Чон Чонгуку здорово повезло, что его ногу все-таки ампутировали, а не оставили мужчину умирать от интоксикации. — Оставь его, если он не хочет, — чуть ли не впервые гаркает Марк Хэнкс с соседней кровати на английском, и медбрат улавливает смысл. Он смотрит на Чонгука и настырно хочет помочь, невзирая на молчаливые возмущения солдата. Его руки тянутся к талии корейца, стараясь перевернуть его. — Эй! Оставь его! — Все нормально, — отвечает Марку Чонгук хриплым от молчания голосом и поддается движению рук мальчика, попутно спрашивая, сколько ему лет. На китайском. — Мне семнадцать, — отвечает Юкхэй, и его глаза светятся. — Вы знаете язык? — Разговорный, в основном, — кивает Чонгук. — Ох, это чудесно! — улыбается парень. О неделях молчания он решает не упоминать. Довольно много времени уходит на замену бинтов, обеспечивающих давление на бедро Чонгука, и Юкхэй, осчастливленный первым контактом пациента с ним, пытается добиться от Чона благоразумия. Он щипает его за бок, глупо улыбаясь и раскалывая мрачную обстановку комнаты: — Гэгэ, вам нужно научиться это делать самому! Это важно! — Да уж, важно, обойдусь. Чонгук, на самом деле, не такой уж и вредный и, тем более, не глупый. Он понимает, с чем ему придется жить, но огрызок вместо ноги лишь злит его и настраивает на радикальные мысли. В основном, он жалеет о том, что ему повезло и он здесь — ведь мог бы не быть. Тогда в голове каждую ночь и каждый день не пульсировало бы резким стакатто «Тэ, Тэ, Тэ» — тогда бы он себя не жалел. Но он жалеет. И жалеет, что на фронт его теперь никто не вернет — ни свои, ни китайцы, а ведь уйти в битве для него было бы честью, чем продолжать вот так существовать. В будущем он не видит радужных замков. Еще до войны не видел, не зная, сможет ли продолжать скрывать от возлюбленного свои горячие ненормальные чувства, но понимал, как негативно Тэхен отреагирует. В конце концов, он и сам считал мужеложство чем-то неправильным и неприятным. Теперь же, раздирая его сердце противоречивыми эмоциями, Чонгука атакует тяжелая артиллерия собственных мыслей — теперь же, он думает, у него нет ни единого шанса на счастье. Он бы сам не пожелал Тэхену такой обузы, как он, никогда-никогда. — Гэгэ, пожалуйста, — дует губы ребенок, — вам будет очень не хорошо, если вы не будете это делать сами. «Потом» повисает где-то в воздухе недосказанным. Потому что «потом» — не для их времени, потому что «потом» — это точно не сейчас, которым живет каждый. Чонгук думает, что война лишила его не столько призрачного счастья, сколько надежды. Он мог быть честным с собой в душе́, признаваясь в своих чувствах и эмоциях и смиряясь с их полной безответностью, но сердце могло хотя бы мечтать и надеяться. Все, что оно может теперь — глупо и жалко жалеть. — А на английском ты тоже разговариваешь? — интересуется Джек, второй американец с огнестрельным ранением, когда Юкхэй оказывается вынужден покинуть их и продолжить обход. Чонгук кивает, но тихо добавляет, что очень плохо. — Так давно могли себя развлечь, — криво улыбается мужчина. И замолкает. Последнее, что хочется делать — говорить. Через неделю после этого Джека забирают из госпиталя, оставляя Чонгука и Марка одних. Они не могут быть уверены точно, как в Китае обращаются со здоровыми пленными, но надеются, что не сильно хуже. В конце концов, никому, кроме верхушек, не нужна была эта война, и хотелось бы, чтобы люди это понимали. Юкхэй понимает. Он лучиком солнца всегда врывается в их палату и старается говорить, говорить и говорить, не заботясь о том, слушают ли его. Временами от него пахнет мертвой тканью, и Чонгук невольно подбирается, замирает. Так пахла его нога тогда. — Ух, старший братик, — цокает языком Вон, шлепая Чонгуку на лоб мокрое полотенце, — как ты умудрился? Чонгук не разборчиво что-то бурчит, снедаемый лихорадкой. На мгновение ему кажется — на всего лишь одно мгновение кажется, что над ним склоняется… — Хен? Тэ-хен? — А? — Тэхен, прости меня, прости. Ему становится лучше. Не сразу, но первый дождь осени Чонгук встречает в добром здравии. Он раздраженно смотрит на маленькое подобие окна и вздыхает. Хочется подышать озоном и мокрой пылью, но самостоятельно он не может далеко уйти даже с костылями. В Корее в такую погоду он либо работал на фабрике, таская коробки и сверяя бумаги, либо выпивал в доме у Намджуна. Ким всегда приглашал их с Тэхеном, приглашал Сокджина и Хосока, а Юнги с Чимином приезжали сами на ужасных желтых велосипедах. Звон рюмки о рюмку, смех и рассказы — то, чему Чонгук всегда был благодарен после тяжелого дня. Он облакачивался на плечо Тэхена и позволял себе изредка останавливать на нем взгляд. Вот, хен прикрывает глаза, царапая ресницами воздух, вот, отпивает, вот шутит коротко и смешно. Сладкий. Манящий. — Ты в порядке, Чонгук-и? — иногда замечал Тэхен его состояние. — Хочешь, чтобы хен помог добраться тебе до дома? Правда, в основном, он и сам уже был не в состоянии куда-то идти. Но они шли. Мило прощались со старшими, умудряясь наобещать встретиться снова и в самое короткое время, и шли — первые годы к себе, а потом уже… — А что потом? — интересуется Юкхэй, когда Чонгук, застигнутый врасплох эмоциями, пытается выговориться. Дождь все еще надоедливо капает, размазывая капли по куску стекла под потолком, когда он отвечает. — А потом мы съехались. — Дешевле было платить? — Да, — тихое, — да. Вроде как, да.