Юрочка

Это было так странно – в одночасье понять, что человека, который был всем, больше не существует. Юра рассеянно водит пальцами по горячей кружке с чаем, не замечая, как пальцы горят от прикосновения с накаленной керамикой. Это, наверное, могло бы быть забавно, что физическая боль сейчас, какой бы она ни была невыносимой, никак не перекроет боль душевную. Но не смешно. Вообще, от этого осознания только хуже. В его квартире тихо, лишь едва слышно ходят стрелки настенных часов. Юра потерян, он не может собраться, в голове совершенно пусто – какой сегодня день? Число? Сколько сейчас времени? Недавно уехал Виктор, который несколько дней жил у него, хотя, точнее сказать, присматривал за ним. В привычное время Юра бы ни в коем случае этого не допустил, огрызался на Никифорова, не позволил бы тому даже шага сделать в собственный дом, не то что остаться на несколько дней, но не сейчас. Прошедшие дни отложились в памяти чередой черно-белых картинок: кто-то подходит к нему, говорит слова соболезнования, кто-то плачет, обнимает его безвольное тело, и так все дни напролет, минута за минутой. По правде сказать, Юра ведь действительно благодарен Виктору, потому что тот взял на себя все тяготы, сам обзванивал немногочисленных родственников и друзей, договаривался со всеми организациями. Вряд ли бы сам Плисецкий смог сделать что-то из этого. Он человеком себя не осознает уже несколько дней, куда уж там до общения с другими людьми. Юра делает большой глоток обжигающе-горячего чая, чувствуя, как колотит все тело, ладони дрожат, но непонятно, от холода ли. Может, Витя открыл окна, чтобы проветрить комнату, и забыл закрыть? Кто знает. Надо бы встать с места и свет, что ли, хотя бы включить, потому что темнота за окном, хоть глаз выколи. Но сил нет ни на что, кроме как сидеть, сгорбившись, на старой хлипкой табуреточке, которую еще деда притащил в эту затюханую однокомнатную квартирку. Не ругался тогда, не высказывал ничего, только вздохнул пару раз да рукой махнул – Юра же был доволен, светился прямо гордостью, что хоть разваливающаяся, хоть стремная и холодная зимами, с перебоями отопления и водой, зато своя. Надо бы в зал уйти и хотя бы лечь на диван, а то бог знает сколько в такой позе сидит, и Яков за скрюченные в букву «зю» мышцы точно не похвалит. Юра даже делает попытку, действительно собираясь встать с насиженного места, но не может. Там, в зале, только хуже. Там смотреть на что-то, кроме небольшой фоторамки с фотографией, перевязанной черной лентой сбоку, не получается. Юре давно, наверное, надо было готовить себя к случившемуся. Все-таки, как бы отчаянно ни хотелось, как бы сам Юра в это не верил, но жизнь – не сказка, не фильм, где все заканчивается финальными титрами, оставляя зрителю прерогативу самому думать о судьбе главных героев. Жизнь прозаичнее, и в жизни смерть – это не редкое явление, а, можно сказать, обыденное, встречающееся каждый день, час и минуту. Последний год был особенно тяжелым, но почему никто Юру не предупредил, что все скоро закончится? Почему никто не сказал? Он ведь даже не попрощался. Не обнял напоследок. Звонок раздался в самый разгар тренировки, и Плисецкий сначала даже брать не хотел – мало ли кто ему может звонить? Занят он, в поте лица, вон, за судьбу и репутацию страны родной тяготеет. Но что-то потянуло к смартфону, что-то заставило принять звонок с неизвестного номера. Звонила соседка, и первые минуты она лишь тихо всхлипывала, то ли никак эмоции не могла подавить, то ли слова подбирала. Но они, наверное, уже тогда были не нужны: Юра понял сам, хотя так хотелось, чтобы просто надумал, чтобы не правда. А потом она все-таки, вздохнув, тихо произнесла всего несколько слов, убивших Юру, уничтоживших прямо здесь, на льду. «Юрочка… У Николаши сегодня случился сердечный приступ. Не довезли». Послышались гудки. Возможно, он сбросил звонок сам, может, это Клавдия Васильевна, не в силах больше сдерживаться, повесила трубку и горько заплакала из-за потери давнего хорошего друга, это было неважно. Все в этот момент было неважно, Юра осел на лед, роняя телефон куда-то поодаль, и крепко зажмурился, сжал пальцами голову, чтобы жгучая боль перекрыла душевную. Все внутри кричало, вопило, но из груди вырывались только жалкие хрипы, больше похожие на стоны умирающего. Умершего. Перед глазами бегали картинки, перепрыгивая одна на другую, и внутренний голос вторил: неправданеправданеправда. Это ведь был телефонный розыгрыш? Это ведь просто ложь, да ведь? Вот только головой Юра понимал, что никто его не обманул. В последние месяцы деда жаловался на сердце, и Плисецкий почти насильно водил его с собой по больницам, но результата от этого было никакого – все поголовно твердили одно и то же: возрастное, ничего страшного, пейте таблеточки, и пройдет. Прошло. Юра со всей дури начал бить по льду кулаком, чувствуя, как сжатые пальцы начинают гореть, словно в огне, но не мог остановиться, сложился пополам, прижимая к холодному покрытию и горящее лицо, слыша, как тихо падают на лед слезы. Его затрясло, хотелось просто упасть навзничь, залезть под лед, только бы не чувствовать. Не знать. Юра тряхнул головой. В тишине отчетливо слышался гул проезжающих во дворе машин, город все также продолжал жить, и лишь в его комнате жизнь, кажется, приостановила свой ход. Деда умер пять дней назад. Все эти дни рядом кто-то постоянно находился, будто все обговорили график дежурства и слежки за Плисецким, в принципе, Юра и не удивился бы, если бы это было так. Его не бесило даже присутствие Кацуки, приехавшего вместе с Виктором, но по ночам уезжающего в квартиру Никифорова. Юра и за это, наверное, был благодарен, потому что терпеть чье-то присутствие рядом двадцать четыре часа в сутки было все-таки тяжело. Виктор, правда, клал на все эмоциональные границы и зону комфорта, но умудрялся проявлять неимоверное чувство такта. С ним было легче. Они все заходили, все были на похоронах – Яков Давыдыч, Лилия, Мила, Гоша, все, кто, так или иначе, был знаком с его дедушкой. Отабек даже приехал на день из Алма-Аты, в другие же дни исправно звонил каждый час, позволяя Юре под убедительным предлогом скрыться ото всех и уже после тихо плакать в трубку, слыша, как Алтын мягко шепчет что-то на казахском. Он вот-вот приехать должен был. Юра дезориентировано поднимает голову в поисках часов, но понимает, что даже если посмотрит время, не сможет вспомнить, во сколько у друга самолет. Время быстротечно и летит с неминуемой скоростью, день сменяется днем, но тупая ноющая боль в душе не утихает, не заживает, не покрывается защитной коркой, а разве что пылью обрастает. Юра выплакал все глаза, у него от обезвоживания голова исправно кружится каждые минут пятнадцать, но слезы все еще катятся по щекам, и он все еще ожесточенно трет уставшие веки, с каким-то мазохистским удовлетворением понимая, что эта боль и болью-то настоящей не ощущается. Что-то внутри ноюще скребется, норовя выбраться наружу, Юру тошнит от собственного бессилия и невозможности хоть как-то подавить такие сильные эмоции. Это ведь нечестно. Несправедливо. Почему именно дед? Юра никогда толком и не задумывался о смерти, принимая ее как должное, и только столкнувшись с ней лицом понял, насколько ничтожен перед ней человек. Как кто-то может просто перестать существовать? Как привыкнуть к мысли, что человека, которого ты знал, любил, больше нет? Юру колотит, он чувствует озноб и понимает, что это не от раскрытого окна. Сердце внутри леденеет, покрывается коркой привычного льда, потому что так – проще. Так не больно. Нельзя же разбить то, что заковано в твердую броню, запечатано наглухо? Это ведь так невыносимо чувствовать. Стрелки сменяют друг друга одна за другой, но Отабека все нет. Юра начинает задумываться о том, что, скорее всего, мысль о его приезде была подсознательной, что ему настолько нужен был Алтын сейчас, что Плисецкий сам убедил себя в скором приезде друга. Дрожащими пальцами он снимает телефон с блокировки и с облегчением видит последнюю смс-ку от Отабека: «Прилетел, ловлю такси». Юре даже думать страшно, сколько проблем он доставил другу, потому что тот как-то умудрился приехать на похороны, хотя лететь почти шесть часов, уехать обратно на следующий день и отпроситься на неделю. В период подготовки к соревнованиям. Да, пусть пока на ранней подготовке, но фигуристам промедление и лишняя трата времени могут стоить призового места. Сам Юра о катке пока думать не мог, от одной мысли, что больше некому смотреть на него с экрана старенького телевизора во время соревнований, становилось почти физически больно. Но Яков и не гнал, знал, что Плисецкий, если понадобится, наверстает. Если, конечно, вообще вернется на лед. Известие о смерти Николая Степановича выбило и Отабека из колеи тоже. Он уважал мужчину, по-своему любил, потому что тот был невероятно хорошим человеком. Юра всегда улыбался, когда деда спрашивал про Алтына, вздыхал о том, что тот совсем не приезжает, даже когда гостит у Плисецкого. У них была какая-то особая связь, лезть в которую Юра боялся, но от того, насколько доверительные у них стали отношения, ему и самому было хорошо, потому что дед – это семья. И Отабек тоже. Юра не успел рассказать дедушке о том, что чувствовал на самом деле к другу. Все думал: да куда торопиться? Сказать он успеет всегда. Знал, почему-то, что тот принял бы его таким, какой на самом деле есть, потому что не могло просто быть иначе. Юра много раз представлял, как приходит к деду и прямо с порога заявляет: «Дед, я Отабека люблю!» А в ответ лишь добродушный старческий смех и хитрая улыбка на губах. Юра столько всего не успел, но почему-то не задумывался об этом раньше. От осознания того, что уже и не успеет, на глаза снова наворачивались слезы. Тишину в квартире прорезает громогласный дверной звонок, и Юра даже вздыхает свободно: ну, наконец-то, приехал. Находиться одному в этой бетонной коробке больше не получается, потолок ощутимо давит на затылок, стены сжимают ребра, и дышать нечем. Он быстро вытирает слезы с щек, не разрешая себе думать о том, как выглядит сейчас, потому что все это неважно. Сейчас важно лишь то, что за дверями – Отабек. Что с Отабеком не больно. Заледеневшие пальцы дрожат, когда Юра пытается открыть все замки, на которые его заставил закрыться Виктор, чтобы быть полностью уверенным в его безопасности. (они все подозревают, что он может совершить суицид) Дверь открывается, и у Юры, впервые за несколько дней, почти получается улыбнуться, но… – Здравствуй, Юрочка! … он застывает, широко раскрытыми глазами смотря на человека перед собой, искренне надеясь, что это галлюцинации, игры уставшего, обессиленного разума, потому что. Она стоит перед ним во всем черном, траурном. Лицо, которое он толком и не помнит, покрыто паутинкой, на дорогом пальто капельки дождя, но на губах – алая, словно кровь, помада. Она улыбается, хотя видно, что улыбка натянута до такой степени, что у нее вот-вот скальп треснет от усилия. Она вся лучится добродушием, пахнет каким-то безумно дорогим парфюмом, но на Юру весь ее образ никакого впечатления не оказывает, потому что его блевать тянет еще после слащового «Юрочка». Как восемь лет назад, когда она уходила. – Здравствуй, родной, – произносит она еще раз, немного потерянно, видимо, не ожидая такой реакции. – Здравствуй… мама, – чеканит Юра в ответ, в прострации отступая вбок, чтобы дать гостье пройти в маленькую прихожую. Он молча ждет, пока женщина разуется и повесит свое дорогое пальто на старую сломанную вешалку и протиснет ее между Юриных курток в шкаф, так же молча ведет ее на кухню. На автомате ставит чайник и достает из комода две кружки – помнит, какой чай она любила. Все это вполне можно было бы свалить на недосыпание и моральное истощение, игру воспалившегося разума, но нет. Вот она, сидит здесь в своем наряде с иголочки и с безупречным внешним видом, совершенно чужая этому городу, этому месту. И Юре. – Зачем приехала? – Юра устало садится напротив, подгибая под себя замерзшие ноги, и видит, как мама кусает губы, смазывая с них идеально накрашенную помаду: она делала так раньше, когда сильно нервничала. Забавно: она выглядит совершенно другим человеком, Плисецкий даже не уверен, что знает хотя бы какую-то часть ее настоящей, но в то же время она все такая же, что и восемь лет назад. Идеальная, строгая, утонченная. Словно кукла, мемориальное изваяние, а не живой человек. – Ну, зачем так грубо, Юрочка? Я, конечно, не рассчитывала, что ты кинешься на меня с объятьями, но… – ее перебивает свисток закипевшего чайника, и Юра даже рад этому: смотреть ей в глаза сейчас не хочется. Он заваривает ароматный чай, все ожидая, что сейчас она его остановит и скажет, что больше не пьет такой, но она молчит. Берет горячую кружку в руки и продолжает лишь тогда, когда Юра садится на место. – Мы с твоим отцом некоторое время жили в Европе, я была во Франции, когда узнала… Поэтому не успела приехать, чтобы проститься, – женщина задумчиво делает глоток обжигающего чая, и вдруг, словно что-то вспомнив, почти вскрикивает, – почему ты мне не позвонил? – У меня нет твоего номера, – Юра тут же прячет глаза, отводит их в сторону, только бы на нее не смотреть, потому что лжет. Есть. Не потому что она ему звонила или писала, а потому что дед молча протянул бумажку с наспех нацарапанными цифрами, когда она внезапно вспомнила о существовании собственного отца и позвонила на каких-то пять минут. Юра не знал, как назвать ее в телефонной книге. Даже у Отабека рядом с именем матери на звонке стояло маленькое красное сердце и их общая фотография на заставке, но как быть ему? У Плисецкого и фотографии-то с ней ни одной не было, разве что с детства. – Я просто… – только она заговорила, послышался звонок в дверь, и Юра буквально подскочил с места, надеясь, что хотя бы в этот раз увидит того, кого по-настоящему ждет. Того, кто действительно хотел приехать. И правда. Дверь открывается, и Плисецкий видит Отабека – круги под глазами из-за перелета и смены часовых поясов, весь серый какой-то, но настоящий. Такой же, каким был пару дней назад, когда крепко сжимал Юрину руку на похоронах, когда обнимал тепло, пряча одновременно от всего мира и самого себя. Он проходит в коридор, закрывая за собой дверь на замок, ставит на пол небольшой чемодан и снимает куртку, чтобы тут же обхватить Юру руками – Отабек даже с промозглого ветра и Питерской холодной осени теплый. Рядом с ним кажется, что все так, как прежде; искры перед глазами от душевной боли не такие яркие, кажется даже, что дышать легче становится. – Привет, Юр, – Отабек осторожно отстраняет от себя друга, ласково взъерошивая его волосы. – Живой? Он не спрашивает «в порядке ли ты?», «как ты себя чувствуешь?», потому что знает ответы на эти вопросы заранее. Отабеку главное знать лишь одно: способен ли Юра терпеть сейчас эту боль, может ли продержаться еще. – Живой, – ком, застрявший в горле, мешает связно говорить, слезы снова просятся, но Плисецкий усилием воли просит себя: не сейчас. Он не может быть слабым сейчас, в данную минуту, когда на кухне терпеливо ждет она. – Отабек… Прости за то, что услышишь и увидишь в ближайшее время, – затихает, собираясь с силами, и произносит на выдохе, – мама приехала. Юрина дрожь мгновенно передается и Отабеку, пока юноша ведет его чуть дерганными шагами в сторону кухни. Родителей Юрия Алтын не знал, сам Плисецкий никогда о них особо не рассказывал, твердя лишь одно: «Деда – вот моя семья». Некстати появилась мысль, что он лишний, что то, что сейчас произойдет, должно остаться лишь в узком кругу, но Отабек не уйдет. Не имеет права уйти, потому что сам не выдержит, если Юрка сломается окончательно. На кухне резко бьет свет от лампочек, создавая контраст с темным коридором и улицей, и Алтын вдруг видит ее: лощено-красивую, молодую, как две капли воды похожую на сына. – Кто это? – женщина вздергивает вверх уголок рта, выражая свое недовольство приподнятой бровью и постукиваем пальцев, чем тоже поразительно напоминает его сейчас. Юру вдруг берет невозможная злость. Какое право она имеет ему что-то предъявлять? Он усаживает Отабека на стул рядом с собой и, прежде чем тот открывает рот, чтобы ответить, раздраженно выкрикивает, не задумываясь о смысле сказанных слов: – Это мой парень! А теперь давай, с криками «педики несчастные» выметайся из моей квартиры и моей жизни, забивая на меня так, как делала это последние восемь лет! Некоторое время длится молчание, все они, наверное, немного ошарашены подобным заявлением. Юре становится невероятно стыдно перед другом, но Отабек вдруг осторожно сжимает его руку под столом. Тот лишь беспомощно смотрит в ответ, без слов говоря что-то важное: то ли уговаривает ничего не отвечать на это, то ли прощения просит, то ли умоляет увести его отсюда. Алтын бы и не против, от давления в воздухе ему и самому не по себе становится, но он понимает, что Юра будет жалеть, если уйдет сейчас. А потому лишь молча сжимает его холодные пальцы под столом, когда он более-менее спокойно усаживается на табуретку рядом с ним. Не смотрит, не осуждает, а просто делает то, что умеет лучше всего – безмолвно поддерживает. Мама Юры вспыхивает до кончиков волос от негодования, но проглатывает гневные слова в ответ на это выпад. Цедит сквозь зубы: – Юрий, у нас серьезный разговор. Посторонние здесь ни к чему. Плисецкий, чувствуя, как секундный порыв злости сменяется апатией и щемящей тоской, лишь поднимает глаза, вглядываясь в ее собственные. – Он не посторонний. Не будешь говорить при нем, можешь не говорить совсем. Юра чувствует себя бесконечно уставшим, будто отпахал на льду несколько часов, но если бы это было так просто, было бы легче: тело, терпящее постоянные тренировки и физические нагрузки, научилось восстанавливаться само. Или Юра привык просто не замечать телесную боль, не суть, главное, как справляться с усталостью душевной, он не знал. Хотелось проспать несколько часов, да хотя бы минут, чтобы глаза перестало так печь, а мысли прояснились. Чтобы этот туман перед внутренним взором не застилал сейчас реальность, потому что все вокруг, словно в мутной толще воды: Юра видит и не видит, чувствует и не хочет чувствовать. Она молчит какое-то время, видимо, надеясь, что сын передумает, но после тяжело вздыхает, смирившись. – Юлия Николаевна. – Отабек, – кивает Алтын в ответ, мягко поглаживая большим пальцем Юрину ладонь, согревая кожу. Его лицо остается бесстрастным, как, в принципе, и всегда, но Плисецкий не зря дружит с ним столько времени: нахмуренные брови и стальной взгляд, осуждающий гостью, он все же видит. И не понимает, почему не может реагировать на нее так тоже. – Хорошо, Юрочка, я начну, если твой… друг останется здесь, – Юлия запинается, но быстро берет себя в руки, стараясь больше ничем не выдавать свои эмоции. Юра смотрит на нее и будто видит собственное отражение: дело даже не столько во внешности, хотя похожи они действительно как две капли воды, сколько в мимике, привычках и внутренней скрытности. Что ж. Больнее от этого осознания ведь уже не могло стать, правда? – Мы с твоим отцом какое-то время жили в Европе, из-за его бизнеса часто меняли города. Я не принимала особое участие в каких-то финансовых вопросах фирмы, мое дело было простым – поддерживать образ счастливой семьи… Юра не сдержался и фыркнул, крепко сжимая руку Отабека. Хорошая история: семья, в которой никто друг друга не то что не любит, не знает. Юлия снова молчит, подбирая слова и будто готовясь сказать что-то. И действительно, через несколько секунд она порывисто вздыхает, проговаривая скороговоркой: – Он мне изменял. Давно и на регулярной основе, я даже уже расстраиваться из-за этого факта перестала, просто приняла, чтобы ничего не рушить, – женщина неестественно широко улыбнулась, будто для фотографии очередного глянцевого издания с заголовком: «Идеальная семья: муж-бизнесмен, сын – известный фигурист и жена – хранительница домашнего очага!». – Такова была моя задача – стараться сохранить то, что осталось от нас. Но его последняя пассия оказалась… настойчивой. Приворожила ли она его, может, твой отец по правде влюбился, но недавно он заявил, что подает на развод. В принципе, из-за суда в Женеве я и не смогла приехать. Она замолчала, сделав несколько маленьких глотков остывшего чая. Нельзя было сказать по ее внешнему виду, что она чувствует на самом деле, потому лицо женщины оставалось улыбчиво-деловым, будто она сидит не на старенькой кухне перед сыном, а, как минимум, на приеме у английской королевы. Юру отчаянно раздражала эта паутинка, закрывающая мамины глаза, потому что это, наверное, было единственным, чего он сейчас хотел. Просто посмотреть на нее. И спросить, почему она от него отказалась. – Ты говоришь очень складно, – проговорил Юра вместо этого, чувствуя, как голос нещадно хрипит. Он одним глотком допил ставший горьким чай, рассеянно поглаживая косточку на ладони Отабека пальцем. Это немного успокаивало, потому что с мыслями, скачущими взад-вперед, было тяжело бороться. – Я, может быть, даже посочувствовал бы тебе. Если бы мне было до этого хоть какое-то дело, – юноша прикусывает язык, чтобы заставить самого себя поверить в эти слова, стараясь сделать так, чтобы мама не заметила его реакцию. Но она и не замечает, наверное, впервые за этот вечер по-настоящему снимая маску. Она откладывает в сторону паутинку. И Юра задыхается. Он помнил ее глаза такими же: лучистыми, яркими, родными. Плисецкий смотрит в них, и воспоминания из детства проносятся калейдоскопом картинок, он помнит ее. Помнит, как мама улыбалась, когда он падал на катке, помнит, как она отводила его в детский сад, по дороге прося не драться с другими детьми, а подружиться. Помнит, как она смотрела таким же глубоким и чуть надломленным взглядом, говоря, что какое-то время Юре нужно будет пожить с дедушкой. В тот день, когда они ушли. Он помнит. Смотрит в ее глаза. И больше не верит, потому что она снова обманет его. – Юрочка… – Юлия вздыхает, и по ее лицу крупными каплями стекают слезы, портя безупречный макияж. Она переводит растерянный взгляд с сына на Отабека, но тот не отвечает ей ничем – ни сочувствием, ни осуждением. – Я столько раз хотела приехать. Не получалось, и… Сейчас, когда мы с твоим отцом развелись, я поняла, что… Нет этой идеальной семьи. Не было никогда – я собственноручно ее разрушила, когда согласилась оставить тебя с папой. Я не успела попросить у него прощения… но у тебя еще могу. Юрочка… Ты ведь у меня один остался. Ее колотит, слезы нескончаемым градом текут по лицу, а руки, которые она прижимает к лицу, дрожат так сильно, что Юре начинает казаться, что это он дрожит. Сквозь какую-то пелену перед глазами он видит, как Отабек молча протягивает маме платок, в который та вцепляется, как в спасательный круг. Ее слезы ломают что-то внутри, что-то, что воздвигалось там долгие-долгие годы, помогавшее до этого момента не чувствовать себя брошенным, неполноценным. Помогавшее думать, что родители перестали быть для него кем-то, когда ушли. Они присылали подарки на все праздники, раз или два приезжали на соревнования (чтобы уехать сразу после того, как были запечатлены на фотопленке журналистов), но находясь на расстоянии, Юра научился их ненавидеть. Он убедил себя в том, что ненавидит их. И что теперь? – Я поверил бы тебе, – тихо произносит Юра, чувствуя, как дыра в душе разрастается сильнее от слов, что он хочет сказать. – Я мог бы тебе поверить. Если бы ты приехала на похороны собственного отца, – эта фраза бьет Юлию наотмашь, юноше даже кажется, что он отчетливо слышит звук пощечины, но даже это не заставляет его остановиться: боль, годами копившаяся в душе, выплескивается наружу ядом. – Ты могла не скучать по мне, хорошо. Ты, может, и не любила меня никогда, но он был и остается твоим отцом. И я знаю, что Клавдия Васильевна позвонила тебе в тот же день, что и мне. За два дня до похорон, так что ты могла сделать хоть что-нибудь, чтобы приехать. В абсолютной тишине слышится едва различимый пораженный вздох Отабека, и Юра сжимает его руку сильнее, чувствуя, что это сейчас единственное, благодаря чему он остается в себе. Он смотрит на маму и силой воли заставляет себя не отводить взгляд, потому что она выглядит разбитой, сломленной. Потому что это он ее сломал. Крохотный уголек мести, давно ожидающий своего часа, тлеет от той же боли, что чувствовал и Юра, но он не испытывает удовлетворения. Он не хочет ничего сейчас. Только если увидеть деда, обнять его, зная, что он защитит от всего. Юра вздыхает. Часы на стене, будто специально, замедляют оборот стрелок. – Возможно, я смогу понять тебя когда-нибудь, – едва слышно проговаривает он. – Возможно, я буду родителем гораздо хуже, чем вы с отцом, – Юра вновь поднимает глаза на маму, понимая, что то давящее и тяжелое, натянутое, словно нитка, не отпускает, а, наоборот, душит сильнее. Он проглатывает ком в горле, готовя себя к окончанию фразы. Готовя себя к тому, чего ждал несколько лет. Легче, правда, от осознания, что все вот-вот закончится, не становится. Часы останавливаются. – Я, может, смогу когда-нибудь тебя понять. Но простить не смогу. Натянутая в душе пружина отпускает, больно врезаясь в ребра, но Юра выдыхает. В ушах шумит кровь, где-то на периферии сознания юноша чувствует, как Отабек крепче сжимает его ладонь, но все это меркнет перед тем, как мама смотрит на него. Она не взрывается криками, не плачет и не ругается, потому что, наверняка, знала, что все будет именно так. Юлия молча берет со стола паутинку, встает на ноги, рассеянным движением поправляя складки дорогого платья, и когда снова поднимает на Юру взгляд, выглядит точно так же, как и в самом начале. Мама, тебе не больно носить эту маску? Она пытается обмануть его, спрятаться за семью замками, вот только уже поздно, потому что Юра видел. Чувствовал. Потому что боль, которой исказилось ее красивое лицо, не смогла перекрыть фальшивая улыбка. Потому что любовь в ее глазах лилась через край, та самая любовь, в которой Плисецкий так часто нуждался. Нуждается. Но принять которую уже не сможет. – Тебе лучше уйти. В звенящей тишине эти слова раздаются, словно барабанные удары, но мама лишь кивает и с грустной улыбкой идет по направлению к двери. Отабек отпускает Юрину руку, оставляя его одного, чтобы ее проводить, понимая, что на сегодня он уже с головой в чужих тайнах. Ладонь, оставшуюся без прикосновения, покалывает, и почему-то становится невыносимо одиноко, будто Отабек, держащий его за руку, удерживал и остатки хоть какого-то тепла внутри. Теперь же в душе снова начинает хрустеть лед, прячущий все чувства за холодом. Юлия одевается в тишине. Дергаными движениями застегивает пальто и сапоги, будто желая скорее покинуть эту ненавистную квартиру. Интересно, она тоже сейчас вспоминает? О том, как прощалась с ним примерно в такой же прихожей? Как уходила, заранее зная, что уже не вернется? – Ну, вот, видимо, и все, – женщина разглаживает невидимые складки на одежде, поправляет волосы, но Юра видит, как дрожат ее руки и понимает, что делает она это только для того, чтобы отвлечь его от своего реального состояния. Хочется сказать: «Хэй, мам, ты можешь не прятаться, потому что мне тоже хреново», но Юра проглатывает эти слова вместе с комом в горле и слезами, снова рвущимися из груди. – Скажи, Юра… Мы хотя бы можем с тобой видеться? Хоть иногда? Не знаю, как-нибудь в кафе там сходим, или еще куда… Она едва улыбается, но маска трещит, юноша слышит этот треск, потому что с таким же его сердце обрастает льдом. У нее больше не получается притворяться. Ну же, Юра, ты доволен? – Да, мам. Он не дает надежду – ни себе, ни ей, но не может сказать что-то другое. Голос хрипит и срывается, и, может, как-нибудь Юра будет действительно не против с ней встретиться. Но сейчас единственное, чего он хочет, – чтобы ее здесь не было. – Но теперь, пожалуйста, уходи, – он закрывает лицо руками, больше не в силах держаться, стараясь потерпеть хотя бы несколько секунд, чтобы не взорваться прямо при ней. Чтобы сохранить хоть какие-то остатки души и растоптанной к чертям гордости, которая, видишь, мама, передалась по наследству. – Прощай, Юрочка, – как и восемь лет назад. Стук двери. И едва слышимый всхлип, отскакивающий от стен на лестничной площадке. Юра оседает на пол, зажимая рот руками, чтобы не завыть, не закричать от фантомной боли, от которой все внутренности будто прокручивают через мясорубку. Его мутит, голова безумно болит, будто ее тисками сжали, и слезы, наконец, вырываются. Он чувствует, как быстрыми шагами к нему буквально подлетает Отабек, на скорости падая перед другом на колени, наверняка отбивая их. Он дрожит едва ли не сильнее, чем сам Юра, осторожно прижимает к своей груди его голову, пальцами зарываясь во взъерошенные волосы, и качает его из стороны в сторону, шепча себе под нос: «Бәрі де жақсы»*, словно мантру. Мягко перехватывает Юрины пальцы, которыми тот буквально вцепился в собственное лицо, подносит их к губам и едва ощутимо касается. И только после обнимает по-настоящему, полностью, обхватив спину обеими руками и прижимая к себе как можно крепче, чувствуя, как его судорожно обнимают в ответ. Юра не знает, сколько проходит времени, прежде чем его перестает бить дрожь. Отабек теплый, немного жесткий из-за выступающих мышц, но на это абсолютно наплевать, потому что главное сейчас другое. То, что он рядом. – Вот тебе и идеальная семья, – сипло выдыхает Плисецкий, отстраняясь от друга, но тут же утыкаясь лбом в его ключицу. – Родителям я нужен был только для имиджа, ведь репутация превыше всего. Деду тоже тяжело было, он скучал сильно, но при мне этого не показывал, чтобы не расстраивать. Но его теперь нет, и я остался один. Нет у меня семьи больше, Бека, понимаешь? Отабек вдруг приподнимает Юрино лицо на уровень своих глаз и осторожно забирает пальцами свободной руки его волосы за уши. У него не глаза, а две черные бездны, в них столько всего, что разобрать просто невозможно. – Я твоя семья. Юра так и застывает, первые секунды не в силах ответить, а потом… А потом начинает рыдать. Слезы все катятся по щекам, как бы Отабек не старался стереть их пальцами, но он продолжает плакать, хоть и ругает себя за слабость. Юра задыхается, ему нечем дышать, в легких тупое крошево битого стекла, и ему остается лишь беспомощно открывать и закрывать рот, как выброшенная на берег рыба, чтобы хотя бы сделать глоток воздуха. Но не выходит. Пелена перед глазами будто материализуется в туман, окутавший уже всю прихожую, и Юра чувствует, как… Как к его губам мягко прижимаются губы Отабека, всего на секунду, после чего он мягко шепчет: «Задержи дыхание, ну же, Юра». Туман перед глазами спадает, предметы обретают свои очертания, и Плисецкий видит перед собой взволнованные глаза Беки, после чего прижимается к его лбу своим. – Я с тобой, – тихо шепчет он, вновь мягко покачивая Юру из стороны в сторону, будто убаюкивая. – И я не брошу тебя. В полной тишине разносится ровный стук – часы вновь возобновили свой ход.