Зов Леса. Повесть о роде Хайде

Стин, сын Хайде, ушел с младшей дочерью Земли 455 лунных жизней назад

Встречаются асы на Идавёлль-поле, о поясе мира могучем беседуют и вспоминают о славных событьях и рунах древних великого Бога. Снова найтись должны на лугу в высокой траве тавлеи золотые, что им для игры служили когда-то. «Прорицание вёльвы» («Старшая Эдда»).       Ворота замка открылись, и огненно-рыжий сын герцога, кивнув стражникам, вышел со двора. Небо хмурилось, не давая жёлтому кругу солнца согреть землю. Быть дождю. Но юного наследника герцога, ожидавшего акколады*, не мог испугать этот подарок небес. За четырнадцать лет он успел привыкнуть к непостоянству погоды в родных краях. Мальчик шёл к Тевтобургскому лесу, чувствуя нарастающее волнение в груди. На поляне, лесном подворье, герцогского сына уже ждали. Он приободрился и прибавил шагу.       Его друг сидел на траве, поджав ноги, и толстой костяной иглой ставил заплатку на своей рубахе. Смуглый от добрых солнечных лучей, каштанововолосый и, главное, с прямым носом! Вот кто вырастет красавцем, славящим род. Рыжеволосый вздохнул. Он незло завидовал другу, хотя тот был вполовину его моложе. Герцогский сын вошел в тот возраст, когда при отсутствии серьезных неприятностей начинаешь недолюбливать сам себя. Он считал свои рыжие кудри слишком яркими, веснушки, россыпью покрывающие его лицо и плечи, слишком тёмными, карие отцовские глаза слишком карими… и этот нос с горбинкой, оставшейся после перелома, доставлял ему тьму страданий. Мальчику только предстояло повзрослеть, принять себя, с гордостью носить всё, что было ему отведено. Пока же он неуверенно кашлянул, привлекая к себе внимание темноволосого мальчишки. Тот нехотя поднял голову. Синие глаза, неожиданные для маленького представителя славного кареглазого рода Хайде, смотрели на друга с незлой насмешкой.       — Я слышал, как ты подходил, — дружелюбно сказал он, хлопая по земле рядом с собой, — просто хочу закончить шить.       Герцогский сын сел рядом с ним. Игла в руках синеглазого Лесного Последыша вновь проворно забегала туда-сюда.       — Рад видеть тебя, Каспар, — хрипло проговорил рыжий мальчик, у которого начал ломаться голос. Ещё одно страдание!       — И я тебя, Стин, — не поднимая головы, откликнулся Каспар, — давно тебя не было видно. А я ждал тебя каждый день.       Голос мальчика выдал его обиду, которую он так старался скрыть. Рыжему Стину стало неуютно.       — Я бы и не выходил, если бы отец пинком не выставил из дома, — буркнул он, — велел вас позвать на праздник через три дня.       Каспар перекусил нитку, убрал иголку в небольшую игольницу на поясе и разгладил рубашку, разглядывая работу. Рукастым парнем вырастет, и никто не заикнется о том, что он делает женскую работу.       — Что за праздник?       — Крещение близнят. Ну, то есть не само крещение, — скулы Стина покраснели, — пир после него. Только для семьи. Я должен позвать всех: и Сика-вождя с женой, и всех твоих, и Тристу с Горо и… — он не договорил, — ты придешь?       — Не люблю я ваш замок, — протянул Каспар, надевая рубашку, — прости уж. Но ты к нам ходишь, значит, и я приду. Тем более праздник, — он внимательно посмотрел на Стина и слегка толкнул его плечом, — тебе бы голову да в речку окунуть.       Стин усмехнулся:       — Этим и займусь, как поклонюсь всем вашим.       — Вроде, твоих братьев давно должны были крестить, нет? — спросил Каспар, припоминая разговор родителей.       — Да-да, — кивнул мальчик, — только отец всё ждал деда. Мать тоже, но настояла поспешить. Правильно, наверное. Уж сколько лет их нет. С чего отец взял, что они вернутся и вернутся именно после рождения его младших сыновей?       Каспар поднял голову к небу и начал следить за кружившим коршуном. Птицы всегда его завораживали.       — Жаль, я их не знал. Про них уже складывают песни. Грустные, смешные… очень хорошие. Думаю, их споют на вашем празднике, — сказал мальчик с сожалением.       Стин тоже засмотрелся на полет хищной птицы:       — Мы все с радостью послушаем. К тому же, братьев в их честь назвали. Видел бы ты лицо нашего архиепископа, когда он это услышал.       Каспар звонко засмеялся:       — Ай, Райнальд, — сказал он, подражая тому, как говорил его отец, — наша кровь в нем сильна.       Стин кивнул и невольно задумался: говорят ли так про него? Или считают всего лишь зáмковым человеком?       — Герард и Родерик возились с нами с Майзе, а я и не знал тогда, что это за люди. Не гадал, что о них будут слагать песни. Я тоже плакал, когда мы прощались. Ваш вождь сказал мне больше не плакать из-за таких глупостей. И велел закрыть глаза, мол, тяжко смотреть, как кто-то уходит.       — Жаль, что я их не знал, — повторил со вздохом Каспар, — и жену дедова брата. Бабушка всегда плачет, когда вспоминает о ней.       — Она была хорошей. Мне было шесть, когда её сразила болезнь. Дед был безутешен, да и твой тоже. Они ведь были старыми друзьями. Тогда, как говорит отец, они и решили уйти. Но дождались твоего рождения. Твой дед не мог оставить Энциан в тягости.       — Знаю, — закивал Каспар, — он и дал мне моё имя. Славным воином был тот Каспар. Как и тот Стин.       — Не опозорить бы его память, — поёжился герцогский сын.       — Не опозоришь! — уверенно сказал Каспар, но Стин лишь подумал: «Легко тебе говорить! Ты живешь по их заветам, а я рожден в замке».       Мальчики немного помолчали. Коршун улетел пытать счастья в другое место.       — Майзе будет рада тебя видеть, — сказал Каспар нарочито скучающим тоном, косясь на друга. Стин встрепенулся и быстро спросил:       — Она спрашивала про меня?       На его боку ещё не до конца зажила тонкая полоска, оставленная гибкой веткой ветлы. Стину до сих пор было стыдно за слова, сказанные кареглазой девочке с пшеничными волосами, так стыдно, что не хотелось вспоминать о том дне. Потому-то он и не показывался в Лесу.       — Смеешься? Она гордая, не будет спрашивать. Но носом шмыгала. А ещё я кое-что услышал…       Каспар замолчал, и ехидства в его глазах было больше обычного. Стин повернулся к нему и начал трясти его за ногу:       — Что ты услышал? Что она сказала?       Синеглазый мальчик долго молчал, наслаждаясь видом изнывавшего от любопытства старшего друга. Сердечные муки были ему не знакомы, и, прикоснувшись к чужим, он сам чувствовал себя старше. Хотя, признаться, совсем не понимал, что сын Райнальда нашел в дочери Тристы. Девчонка как девчонка, да ещё и ударить может так, что три дня будешь охать.       — Не она сказала, — наконец заговорил Каспар, — а её мать. Видимо, своей ужасной шуткой про замужество Майзе…       — Не напоминай! — взмолился Стин, и Каспар вздохнул.       — Прости. В общем, задел ты мою посестру. И вчера я ненароком подслушал разговор Тристы и моей бабули. Они думали, что я спал, а не мог поймать сон, тебе на счастье.       — Ну о чем же они говорили, не томи!       Каспар вздохнул и медленно вытянул затёкшую ногу:       — Триста сказала, что боится твоих сватов. «Как же я смогу отдать единственную дочь в этот замок, пусть даже к славному братучаду и его жене!» — заохал мальчик, похоже изображая беспокойную тётку матери, — Лерхе, бабуля, успокаивала её, слёзы вытирала: «Если из дома бегут в лес, как сбежала я когда-то, почему бы не быть обратному? Девочка твоя пусть сама решит, люб ли ей рыжий Стин или нет. А уж в обиду её не дадут ни тут, ни там», — тихо договорил Каспар, по-бабушкиному положив руку на предплечье друга.       Сердце рыжего Стина было готово выпрыгнуть наружу, и он не понимал: то ли это из-за быстрой темноглазой Майзе, то ли от сомнений: выйдет ли из него герцог? а не лучше ли всегда быть младшим, но при вожде в Лесу?       Никому не говорил об этих мыслях юный рыжий Стин. Ни отцу, ни другу.       Каспар не дождался от юноши ответа, вытягивания дальнейшего рассказа, и закончил:       — Ну, а Триста сказала, что легко Лерхе говорить, когда её красавица замужем за младшим сыном вождя. Но говорила уже не так жарко. Против бабулиного слова трудно сказать слово поперек.       — Интересно, что Майзе бы сказала, — сказал Стин, почесывая горбатый нос.       Каспар недовольно моргнул синими глазами:       — Ты мне больше нравился, покуда не стал влюбленным. Раньше мы с тобой Лес обходили, игрища устраивали, битвы… а теперь только Майзе да Майзе, и поговорить будто больше не о ком, — зло выговорил мальчик, уронив голову на колени. Русые пряди закрыли его лицо.       Стин от удивления открыл рот. Не думал он, что Каспару так тошно от его первой любви. Сын Райнальда протянул руку к мальчику, но тут же убрал. Он никогда не считал друга маленьким и несмышленым и хотел тогда впервые сказать об этом вслух. Хотел Стин сказать синеглазому, что считает его братом, пока что куда более родным, чем те два комочка, над которыми ворковала его мать. Не зря их нарекли как давно живших братьев, не просто так дается человеку имя! Хотел рыжий и не по-мужски заплакать, выплеснуть всю тяжесть со своей души, рассказать о своих муках. О том, что святое причастие нисколько не приближает его к пониманию себя и Бога; о том, как на празднике Середины Лета ему почудилось, что из огня родового костра вышел к нему высокий воин, улыбаясь и поправляя на поясе ножны с длинным мечом…       Но Стин не успел сказать ни слова, ведь из Леса гибкой ланью выскочила тонкая Майзе. Светлые волосы развевались на ветру, на впалых щеках от быстрого бега горел румянец. Стин опустил глаза, боясь посмотреть на неё, внутренне готовя себя принимать новые тумаки. Но он ошалел, услышав не злые слова, а весёлый девичий смех. Каспару не пришлось оборачиваться, он узнал посестру.       — Ну чего тебе? — хмуро спросил он.       — Перестань дуться, сын Фальке! Вождь вернулся! Да не один, а с братом! Их сейчас обнимать не переобнимают! Мать ревет, Лерхе ревет, Энциан ревет, что творится!       Майзе с размаха упала на землю и крепко обняла Стина. Будто и не было той ссоры, тех слов, сдуру сказанных, той злой ветлы. Не о том ли грезил наследник Вестфалии? Руки сами сомкнулись на тонкой девичьей талии, а рот спросил то, чему удивились уши:       — Кто пришел, Майзе?       Девушка тут же оттолкнула его, ощутимым подзатыльником постаралась привести в чувства. Истинная дочь своей матери.       — Что же ты такой чурбан бестолковый, Стин! Как ты не понимаешь! Ты ведь их помнишь, вождя и старого герцога! Мы же вместе сидели у них на коленях, в плащи кутались от страха перед Морским духом!       Стин вытаращил глаза, не помня себя взял её милое лицо в руки, слегка встряхнул:       — Дед вернулся? Вождь? — только и смог спросить он.       Майзе кивнула. Она не вырывалась из его рук, не злилась. Только улыбалась, и слезы текли навстречу Стиновым пальцам.       Они не сразу увидели, что Каспар не стал слушать их разборки, сообразив, о ком говорила Майзе, и быстрее стрелы понёсся к родовому очагу. Мальчик так хотел наконец-то склонить голову перед вождём, давно оставившим своих людей, но всё же вернувшимся к ним… перед его братом, избранным для великого дела грозным Старейшиной. Ныне минул век Старейшин, настал век вождей. И вождь теперь не оставит их, как не оставит их его славный брат. Всё теперь будет иначе, это Каспар понимал. Он был неглупым мальчиком. Мать восхищалась своим отцом, бабушка постоянно молилась о его возвращении. Каспару столькое нужно узнать! Как он надеялся тогда, что кому-то из усталых путников нужно залатать рубаху или даже кожаный плащ…       Майзе потянула Стина за руку. Будет у них время наговориться, наплакаться друг другу, попросить прощения за все детские глупости. Сейчас им нужно было бежать к их главным героям. Майзе, недовольно подгоняя рыжего герцогского сына, мечтала еще раз крепко обнять Родерика и Герарда, которых щадило время. Годы не убавили сил в их телах, не изменили их добрые карие глаза. Вождь всё так же собирал волосы в длинный хвост, Герард же перестал прятать шрам на щеке, мудрёно сплетя пряди седых волос на правой стороне с побледневшей от времени лентой. В ногах у Родерика плакала от счастья Лерхе, дождавшаяся мужа. Сестру обнимал Герард, думая о том, как затрещит его хребет от крепкого объятия сына, как после он будет рассказывать о море укрытой землёй Равенне. Майзе снова заплакала, не стесняясь своих слез, и начала бежать быстрее.       Стин, конечно, гадал о том, как выглядели любимый дед и его молчаливый брат, через что пришлось им пройти в эти годы. Но главным для мальчика было то, что теперь ему было с кем обсудить все свои печали и тревоги. Герарду пришлось жить двумя жизнями: жизнью язычника и жизнью христианина, жизнью будущего вождя и жизнью герцога Вестфалии. Он, и только он сможет помочь внуку разобраться в том, что творилось в юной душе, услышать зов, который не сведет его с правильного пути. Родерик, напророчивший матери встречу с отцом, казался Стину ведуном, чьему взору открывалось больше, чем можно было себе представить. Мальчик не побоится спросить у него совета. Стину хотелось кричать от счастья так, чтобы его крик был слышен даже на вершине Эксерских камней. Он начал различать голоса и смех, жаждал выловить среди общего гомона слова Герарда и Родерика. Рыжий Стин совсем забыл о грядущих крестинах своих младших братьев, о том, что вскоре его посвятят в рыцари, о возможной свадьбе… тогда, мчавшись вглубь Тевтобургского леса за руку с Майзе, он думал только о том, как бы первому сказать отцу, что тот был прав.       Они действительно вернулись.