Лишняя

/Вечером следующего дня/. Я сидел, пригорюнившись, на кухне перед полной тарелкой горячего, потрясающе вкусного, сваренного Алешей борща с зеленым горошком, не ел и думал. О чем? Эх, о разном. В основном про то, как чуть едва не загубил нашу с Алешей Тематическую жизнь банальной ванилькой. А началось все с похмельного утра и только по моей вине. В общем, продрал я утром глазоньки  — головка бобо, во рту насрала стая не пролеченных от глистов бродячих кошек, жопа в латексных штанах взопрела. Рядом на боку сопит носом, мертво дрыхнет голышом, лишь полоса ошейника на шее, сабмиссив. Ну как — рядом? Фактически на мне. Левая нога покоится на моих бедрах, левая рука нежно-нежно обнимает меня поперек груди, мною вчера зацелованные губы приоткрыты, касаются моего уха, обжигая мочку ровным, глубоким дыханием. Из уголка рта на подушку стекает тонкая ниточка вязкой слюны. Скинуть наглые рабские конечности? Не скидывать? Алеша спал невъебенно сладко. Жалко будить малыша. Вот. Вы поняли? Жалко. Будить. Малыша. Мне — Тирану, Доминанту и Деспоту. Страдающему чудовищным сушняком и перепойной мигренью. Я аккуратно, стараясь не потревожить, снял с себя Алешины руку и ногу, сполз с кровати и, пошатываясь и натыкаясь на мебель, босиком пошлепал посетить туалет и на кухню, утолять жажду холодной минералкой из холодильника. Пожурчал струей в идеально чистый, вылизанный Алешей унитаз, махом опорожнив половину литровой бутылки, утерся предплечьем и вернулся в спальню. Догадайтесь, зачем? Правильно. Любоваться спящим бабочкой. За десять минут Хозяйского отсутствия Алеша успел вместо меня обнять мою подушку, очаровательно причмокивал во сне губами. Да-да, припухшими и пунцовыми. Невыносимо любимыми мною губами. Я опустился возле кровати в глубокое удобное кожаное кресло, вперил в Алешину мордаху взгляд, в котором похмельная муть соперничала с идиотическим восторгом, и затих. Мне казалось, что я могу созерцать такого голенького, целиком моего Алешу вечность. И головная боль — не мешала! Выгрызающая изнутри черепа извилины гадина сейчас не имела значения — так затопило ощущением счастья. Незаметно, в дзене созерцания, минул час — я не следил за движением стрелок по циферблату приткнутого на подоконник будильника. Алеша зашевелился, перекатился на живот и, потирая ладонью одну из половинок пятой точки в синеватую полосочку, свободно зевнул с риском вывихнуть челюсть. После он широко открыл подернутые сонной пеленой небесно-голубые очи олененка Бэмби, узрел меня в жилетке и без штанов, застывшего в кресле статуей, и подскочил, будто я его огрел по заднице ремнем. — Господин… — прокаркал парень сорванным криками и стонами горлом. — Как ваш палец? Ноготь слезет? Блядь! Я сидел. Я медитировал. И мне было хорошо! А саб меня напугал! Тьфу! Прежний, еще не осознавший, насколько Алеша — трепетный бабочка, я бы непременно сразу же разозлился и надавал рабу, невольно провинившемуся перед Господином, увесистых плюх, но то — прежний я. Новый я умилился, дурак дураком. — Алешка, — сказал, засияв дебильнейшей в своем арсенале лыбой, — у тебя на щеке подушка отпечаталась. Сабмиссив недоумевающе сморгнул, недоверчиво покосился чуть исподлобья и порскнул из спальни прочь вспугнутым зайцем, сверкая поротыми ягодицами. Ибо подобное утро обязано было начаться абсолютно по-другому, не с ласковых слов Господина, а с Господского недовольного бурчания и Господских подзатыльников нерадивому, осмелившемуся проспать подъем Господина рабу. — Где мои тапки?! — уже орал бы я, кипя от бешенства. — Где мой кофе? Почему моя зубная щетка не вымыта и не намазана пастой? Мерзкое насекомое, собачье говно, чистое полотенце, бегом! В общем… Алеша получил диссонансное закорочение и без меня плохо работающих, отравленных продуктами распада вискаря мозгов. Первое за этот день. Второе догнало первое с крохотной задержкой. Я, почесывая в паху, выбрался из кресла, напялил вчерашние, подобранные в углу несвежие боксеры, встал и прошествовал на кухню. Где, — ой, не поверите, — спокойно взял с полки турку, всыпал в нее из банки заранее заботливо промолотую Алешей арабику, залил порошок водой, добавил туда щепотку соли, зажег газовую комфорку и водрузил турку с содержимым на огонь. Сам, ага. Не зовя раба. Сунувшийся на кухню за мной, по-прежнему обнаженный, Алеша замер на пороге, заломив брови трогательным домиком. Теребил ошейник. Парень побледнел — вот-вот хлопнется в обморок. Обалдел. — Господин, — пролепетал он, теряясь. — Господин… Ваш раб вам чем-то не угодил? И упал на колени, в позу покорности, с заведенными назад, скрещенными за спиной запястьями. Звучно впечатался лбом в пол. «Ох, — подумал я тогда. — Ему наверняка больно!» Да, блядь! Алеше бесспорно было больно! Парень зашиб лоб о половицу. И? И не и. Я… Кинулся его поднимать. Пиздец котенку. Клянусь, кинулся. Не шучу. Поднял, усадил на табуретку возле холодильника, достал из морозилки памятный пакет с мороженым зеленым горошком и приложил Алеше к намечающейся шишке. Алеша молча, с ужасом зырил на меня из-под импровизированного ледяного компресса и с табуреткой медленно отодвигался в коридор. Мешок трясся в его держащей компресс у лба руке и норовил выпасть. И таки выпал. Плюхнулся на пол, из него веером прыснули в разные стороны горошины. Покатились везде. А раб опять упал в позу покорности, коленками прямо на эти твердые горошины. И опять впечатался лбом в половицы. Замечательная поза, радующая мою Доминантную душеньку. Но. Бедному бабочке же больно стоять коленями на горохе… Эх. Я поднял сабмиссива во второй раз и во второй раз тупо усадил на табуретку. Переставший соображать Алеша моргал на меня, глаза у парня стали стеклянные. И понеслось… Я налил Алеше закипевший кофе в чашечку. Я выставил на скатерть сахарницу, хлеб, масло и сыр. Я подал рабу чайную ложку, размешивать сахар. Я, как ровня, сел напротив раба и принялся с наслаждением прихлебывать кофе. Алеша смотрел на меня, кукла-куклой, не прикасаясь ни к бутербродам, ни к арабике и больше не моргал. Из уголка притоткрытого рта парня, охуевшего от моего не Господского, дикого для Господина поведения, стекала к подбородку ниточка слюны. Раб молчал, молчал… Наблюдал, как я потребляю кофе. И вдруг не выдержал — с полным муки стоном прянул вперед, бухнулся мне в ноги и поцеловал мою босую ступню. — Господин, — прошептал. — Давайте ваш раб принесет вам линейку и вы его выпорете за провинности? Умоляю вас! Обернитесь вчерашним, строгим! Я без стука опустил наполовину допитую чашечку на блюдце, сверху полупал на согнувшегося в тридцать три погибели, с риском сломать позвоночник, парня и — очнулся. Вспомнил, кто я, а кто он. Вспомнил о прищемленной крышечкой пыточного приспособления, противно ноющей ногтевой фаланге. И устыдился до слез. Боже, что я творю. Совсем-совсем ку-ку. Алеша — не бабочка, сабмиссив-мазохист и не может жить без боли и унижений. Продолжу его ванилить со своей трепетной любовью — банально разочаруется в Господине, заболеет Тематическим Голодом и сбежит к другому Господину, нормальному. И я тоже заболею Тематическим Голодом, не испытывая любовника на прочность. — Мерзкое, вонючее насекомое! — гаркнул протрезвевший я. — На четвереньки! Неси линейку, пулей! В зубах! И виляй по дороге сракой! Я вчера из-за тебя покалечился, ты меня не остановил со вторым пузырем! Осчастливленный приказом и скорым наказанием, Алеша сверкнул на меня загоревшимися звездной лазурью очами и неспешно, нарочно вальяжно повиливая голой жопкой, уковылял за линейкой. Нарывался. Ох, нарывался на дополнительную порцию страстно желанной линейки, мой… блядь, нахаленок-бабочка. Нам нравится так проводить время, а прочих прошу отвернуться и не подглядывать. Это — наше с Алешкой личное, любовно и добровольно разделенное напополам извращенное удовольствие. Бай. Больше так ванильно дурить — воздержусь. Позорище. Потерять Алешу — смерти подобно.