Йо Асакура.

Как всегда: Ошибки в ПБ (в этот раз их выдалось больше); Претензии — в личные сообщения. Монастырь на высоком холме, в самом отдаленном углу деревни, построенный, еще при древней цивилизации знали многие ныне живущие в этих местах. Лесная глушь величавых деревьев разных сортов, зеленым куполом обволакивала мирное место, скрывая от чужого взора и негативных эмоций. Поспевающие улететь птицы насвистывали последние мотивы, прощаясь с жителями до следующего сезона, быстро маша пестрыми крыльями, переливающимися приятными оттенками природы. Шальной ветер облетал знакомые окрестности, тормоша кашая⁽¹⁾ сидевших на бетонном полу монахов, и радостно щебеча, залетал внутрь монастыря, оставляя после себя шлейф холодного запаха морозного октября. Грозовые тучи темнили ясное небо, заботливо прикрывая собой лунный свет, исходящий из могущественного духа и покровителя. Индра зажег свечу, мягким светом обволакивающую земное пространство и поставил на низенький деревянный столик, сточенный различными орнаментами и изрисованный замысловатыми записями забывчивых монахов. Пламя свечи извивалось, словно молодая изворотливая танцовщица, впервые выступающая перед зрителями, показывая себя со всех сторон, переливаясь от яркого янтаря до цвета полуденного солнца и величавой луны, унося за собой приятный шлейф ночного дня и фитиля, сгораемого в черном дыму. В высокой траве за пределами бетонной дорожки, промерзшей за короткий день, стрекотали цикады, маня прекрасными звуками свои пары. Их стрекот приятно радовал слух, и Индра на мгновение прикрыл глаза, забывая о том, где он находится, прислушиваясь к позывным ритмам чарующей природы. Сколько лет прошло с тех пор, как он мог спокойно, никуда не спеша, слушать зовы живых существ, ласкающих уши и успокаивающе улыбаться, давая время отдохнуть своей душе. Пустота в глазах старика не исчезла, она просто на время отступила, передавая свои полномочия тягучему спокойствию и умиротворению, обволакивающими невидимой мантией его душу, даря бескрайнюю свободу под своим куполом. Но стоит перейти грань, как спокойствие вновь сменится пустотой, бушующей и всепоглощающей, словно мрак, тлеющий его душу. Индра остановился, длинное кашая путалась в его ногах, ярко светясь в ночной темноте оранжевым блеском ярчайшего солнца. Его одежда обладала неглубоким вырезом и длинными рукавами, ткань которых, словно кимоно спускалась к ногам, скрывая его бледные руки. Вдалеке послышался раскат грома, медленно приближающегося в эти местности, и монах опустил глаза, взирая на широкие спины сидящих мужчин, закутавшихся в длинные одеяния. Темные глаза внимательно следили за каждым, испуская снисходительный вздох, когда Индра оглянул последнего, не замечая проблеска неуважения к медитации и учителю. Монахи тихо вздыхали, когда ледяной ветер окатывал их, будоража до мурашек, но не прекращали своего деяния, настойчиво игнорируя промерзший холодом пол. Подставляя лица под шаткого озорника проворной природы, они купались в лучах блеклой луны, проблескивающей в зияющих отверстиях между тучами, медитируя, опускаясь на глубины своего внутреннего мира, борясь и отпуская мешающие страхи, привычно скрестив прикрытые ноги в позе лотоса, упираясь на острые коленки оголенными руками. Их кожа была бледная и высохшая, словно монахи не выходили наружу уже очень много лет, боясь предстать перед ярким солнечным светом. И Индра тихо усмехнулся, наблюдая за пятым слева монахом в третьем ряду, совсем еще молодым парнем, пришедшим сюда из глубин разрушенного села, где-то за горизонтом их возможностей. Он был тощим, с широко поставленными выпученными глазами, смотрящими на мир преданно, забыто и не мог усидеть на одном месте, все время ворочаясь на костлявой заднице, пока Индра не опустил тяжелую руку на его плечо, заставляя испуганного буддиста тревожно вздрогнуть, а потом доверительно выдохнуть, переставая егозить на месте, вслушиваясь в синхронное пение его братьев, пристраиваясь в ритм. Когда-то и он был таким…непоседливым и сварливым, но где-то очень далеко…давно, наверное, еще тогда, когда его душа пела, оглядывая новый мир, наполненный ярчайшими красками и ощущениями. С того времени столько воды утекло и монах уже не мог вспомнить искреннюю улыбку, печально пустовавшую на его устах при открытии чего-то нового. Свеча ярко горела, мечась из стороны в сторону, когда леденящий тело ветер добрался и до нее, игриво кружа вокруг, не давая погаснуть единственному свету на большой площадке. Лица буддистов излучали божественное спокойствие и непринужденность, словно мужчины понимали всю свою ненужность и обреченность этого мира, но продолжали жить, несмотря ни на что, не позволяя своим страхам поглотить их. Индра удовлетворительно хмыкнул, мягкий звук разлетелся по всей площадке, отскакивая от невысокого ограждения ветвящегося древа, оплетенного вокруг каменной стены: такими и должны быть лики людей, ищущих нирвану в хаосе этого мира, ограждаясь от человеческих чувств и эмоций, как от ненужной игрушки в детстве. Это входит в привычку — но не стоит злоупотреблять этим, сложно найти выход из всепоглощающей тьмы, когда ты являешься ее частью. Они обосновались здесь давно, выбирая надежную местность, вдалеке от обычных непросвещенных людей, не имеющих ни доли понятия об их вере и Будде. Вершина горы казалось лучшим местом, с просматриваемым издалека темным лесом с опушками пушистых деревьев и с деревней, где-то в самом низу нескончаемой лестницы. Индра опустил веки, мягко покачивая головой, когда тихое мычание выровнялось и запело своей историей, пугающей и пробирающей до костей непосвященных в их религию народ. Его юные ученики, пятьдесят взрослых монахов с прямыми спинами сидели в несколько рядов, синхронно, с некой затаенностью и прохладой, вдыхали и выдыхали прохладный воздух морозного октября; тонкая ткань кашая, ластящаяся к их коже, насвистывала свой мотив под шепчущий ветер свободной природы. Назойливые мошки пролетали мимо их лиц, и Индра тихонько посмеивался от сморщенных рожиц его подопечных. Похоже, он наконец-то обрел покой в этих краях и он был слишком смышлен, чтобы понимать — затишье перед бурей временное. Восемьдесят три года такой тишины были самыми блаженными за все его жизни, и надеялся — последние годы останутся такими же. Монастырь был скрыт от женского лика — именно поэтому здесь никогда не ступала нога женщины, заносящей за собой похоть и зависть, не граничащую с их спокойствием и уж точно не пересекающуюся сплошной. Одни рослые и зрелые мужчины, даже совсем еще юноши, повзрослевшие непозволительно рано, выросшие в стенах монастыря, среди более старых и мудрых монахов, забредали сюда и изгнанные отшельники из родных краев, пришедшие издалека для обретения покоя и избавления от ненависти, смешанной с бесполезным набором эмоций. Индра и сам пожаловал сюда с похожей целью, когда-то очень давно. После атомной войны, потерявший кров совсем еще мальчишка с разгорающимся не одну жизнь в глазах огоньком ненависти, презрительно смотрел на высокого седого монаха, стоящего перед ним в полный рост и источающего в глазах безграничное спокойствие с ярким светом безысходности. Его учитель никогда не наклонялся к нему, когда что-то говорил; ни единого раза он не разговаривал с ним, словно с малым ребенком и понимающе почесывал бороду, хмуря седые брови и лукаво щуря темные глаза на его рассказы о странствиях и желании уничтожить всех живущих на Земле людей. Тогда он горел желанием даже посягнуть на другие планеты. Глупое бессмертное дитя. — Страдания суждены всем, это неотъемлемая часть каждого из нас, — говорил он, смотря в глаза учителя, пытаясь найти в них хоть капельку ненависти. — Мы рождаемся, страдая, и умираем мы тоже, страдая. Люди никогда не понимали, что они делают и для чего живут, они ужасные существа, сеющие хаос на самом беззащитном существе — природе, губя ее и стачивая под свои рамки. Планета кровоточит, а люди вкалывают в нее острые копья, убивая. Индра сжал кулаки под складками рукавов кашая: ему дал его Мастер, сославшись на рваность одежды мальчика, по-детски нахмурив лоб, когда учитель остановился, становясь прямо перед ним: -Все мы часть страданий — этого не изменить. Но их можно подстроить под себя. Сама жизнь — это страдание. Все этапы человеческого существования наполнены им. Начиная с самого рождения и заканчивая смертью. Причиной страданий являются пороки и желания людей, стремление к наслаждениям и удовольствию. Для избавления от страданий необходимо подавить в себе все эмоции и желания, ведь именно они становятся источником всех проблем и нарушают внутреннюю гармонию.⁽²⁾ Единственная возможность избавиться от страданий — следовать по пути спасения и придерживаться правил, которые открыл Гаутама.⁽³⁾ -Гаутама? Монах кивнул, разворачиваясь широкой спиной и продолжая путь. Индра поспешил догнать его, выравнивая шаг и заинтересованно поглядывая на старика. — Наш Бог, Индра. В твоей душе сейчас царит хаос, неподвластный даже мне — твоя буря убивает дитя внутри тебя, я вижу это, заглядывая в твою душу. В ней сидит старый и мудрый человек, не стоит обманывать меня — я вижу все. Но я поведаю тебе о многом, передам свои учения, если ты выберешь правильную для себя дорогу. В жизни ничего не происходит просто так. Человек принимает науку как средство познания окружающего мира и его составляющих. Этим Буддизм, который просветляем мы, разительно отличается от остальных религий. Индра кивнул, темные брови нахмурились. -Я тоже смогу стать Буддистом? -Конечно, как только научишься гасить в себе бурю. Она не затихала ни на секунду. Буря в его мгле не гаснет вот уже несколько сотен лет, скидывая облики один за другим. Учитель всегда смотрел открыто и радушно, забывая об эмоциях и опасности, живя только одним днем — это и сгубило старика, бросившегося с обрыва горы в безумном хохоте хватаясь за голову. Старые люди сходят с ума, чувствуя дыхание смерти за своей спиной, поэтому они слабые…трусливый скот…а трусливому скоту место в самом низу. Индра задумчиво осмотрелся вокруг, вдыхая в себя чистый воздух надвигающейся грозы, следя за монахами. Они были людьми, и он на минуту подумал — как беззащитно они выглядят сейчас, что мешает ему подойти и поочередно свернуть шеи каждому зазнавшемуся мужчине, представляющими себя Божеством с таким преданным взглядом, ластящимися к нему на потухший свет в его душе, словно мотыльки, сгорая в огне ненависти, сочащимся по его жилам. В них текла алая кровь — такая же, как и в нем самом, но души…души давно пропахли гнилью даже здесь, в монастыре. Ничто не убережет от гниения, отдающее горечью. Он царственно, босиком, словно вышедшая на раннюю охоту молодая и грациозная рысь, поступью проходил мимо замерзших, будто статуи, монахов, ощущая пятками холод бетона. Руки сжались в кулаки, спрятанные под длинной тканью кашая, и то и дело рвались обхватить чью-нибудь тонкую шею. Ненависть была сильней его, он и так долго продержался. В этом священном месте на окраине полузаброшенной, но еще цветущей деревеньки высоко в горах, прерывать медитацию было страшнее смертного греха: наказание длилось долго, принося все больше и больше боли каждую секунду. Но Индра мягко ступал вперед, огибая высокие ряды расслабленных мужчин, морщивших нос от надоедливых мошек, пока не дошел до длинной лестницы, бесконечной дорожкой ведущей вниз, к населенной деревне, откуда в этот день раздавались громкие, пропитанные горечью крики горожан. Ярко горели огненные факелы, поднимая спертый запах дыма и освещая темные глуши затерянного леса. «Бунт, как низко и ничтожно, как раз по-человечьи, — насмешливо подумал он, почесывая отросшую бороду, отдающую серебряным оттенком вьющейся пауком паутины. Что — то опасное и таинственное было в ярком огне, полыхающем, словно свеча, стоящая на низком столике позади него. Но этот огонь был старше, больше, он не призывал танцевать с ним, он обещал сжечь все дотла. Хриплые крики переходили в зловещий хохот, и Индра на миг обернулся, уловив ниточку тревожности, запечатленную на лицах его подопечных: они тоже слышат это, ощущая всю ненависть, но не могут прервать медитацию без позволения, тем самым нарушив закон. — Пока люди доберутся сюда — сменится сезон». Противостояние буддийских монахов, бывших в явном меньшинстве перед их врагом и обычных людей снизу, воюющих за свою территорию, началось пару лет назад в день сезонного солнцестояния. Индре довелось быть свидетелем конфликта между главным монахом и главой деревни. Старший учитель выглядел потерянно представая перед толпой кричащих и сулящих проклятия людей, держа спину ровно, учитель заметно подрагивал, пока собрание не окончилось на враждебной ноте. Индра фыркнул, признавая беспечность и безалаберность старого человека перед толпой ненавистников. Видимо к такому, буддизм не готовил его. «Жители нижнего этажа», испокон веков не замечающие странности людей, живущих высоко на холме величавой горы, вдруг, ни с того, ни с сего, объявили войну жителям сверху. И стойко держали оборону, массово истребляя монахов, не часто спускающихся для пополнения съестных запасов или просто посмотреть и помедитировать в уютной компании звуков и местности природы, недалеко от самой деревушку, а вот путь туда лежал через главную улицу. Сначала был небольшой бунт, быстро подавленный главой деревни, вспоминает Индра, искоса наблюдая за каменным обрывом, откуда пару лет назад сбросился его учитель, там лежали возложенные к могиле яркие и пестрые цветы — ромашки. Мастер ненавидел ромашки. После неудавшегося бунта, люди начали думать шире, снизив свой интеллект до минимума, пропал один из них — самый младший и неопытный — он был первым внезапно исчезнувшим из виду, спустившись тогда по прямой лестнице вниз, в ту самую злополучную деревню, имеющей сходства с маленьким поселком. Исида не отличался выносливостью или умом — потеря его была незначительная, пускай и тяжелая. Еще мальчишка, он с трудом надевал кашая, жалуясь на неудобное одеяние, рычал, когда его исправляли, и был ужасно горд и непоседлив, сбивая себе коленки в кровь несколько раз за день. Зима в тот год выдалась холодной и довольно мерзлой с выпадающими огромными хлопьями снежинками. Растущий в садах монастыря многочисленный урожай, включающий в себя все: начиная от картофеля, заканчивая спелыми арбузами — полностью промерз: кто-то забыл закрыть на ночь дверь, и шаловливый снег пролез внутрь теплицы, морозя съестные запасы. Месяцы ухаживаний за своенравными травами были потрачены зря. Монахи голодали, многие лежали в лихорадке, тихо умирая, но все до единого оставались в здравом уме, чтобы не идти вниз. Голод мучил всех и забирал слишком много его собратьев. Ветер морозил его лицо, оставляя тоненький слой инея на седой бороде и толстых бровях в тот день. И Индра помнил, как внимательно провожал глазами налысо обритую голову до самого конца нелегкого пути, скрещивая пальцы, на удачу. Молодой монах, семнадцати лет отроду шествовал, словно собирался сесть на трон: медленно и уверенно, по пути зачарованно оглядываясь вокруг, будто был здесь впервые, отвлекаясь на застывшую под слоем снега природу, очищая зеленые листья от непогоды. Монахи всю свою жизнь поддерживали порядок в монастыре и храме, возложенными на когда-то пустынной горе, заросшую высокими травами, вскоре после появившихся здесь первых мудрых буддистов. За спинами, которых уверенно шли их ученики, выпрямив спины и настроив взгляд на познавание всего нового от их мудрых учителей. Так было легче забыть. Никто из здешних мест не помнил старых имен, фамилий; радушные образы семьи и дома расплывчато мельтешили перед глазами. Монахи оставляли свои жизни в далеком прошлом, за стенами Храма или монастыря, навеки посвящая себя учениям великого Будды, открывшего всем глаза на новую религию. Животной завистью Индра иногда завидовал им: как же он хотел забыть все, становясь на ровне со своими людскими братьями: без прошлого, но с просветленным будущим. Зима еще не сбросила свои ледяные оковы, тогда шел сильный снегопад, и холод разил непривычно сильный, сметая все на своем пути, туманя, словно упрямая буря, бушующая в душе Индры, когда после пропажи первого монаха, исчезли еще два, спустившихся вниз по приказу главного и самого старого буддиста, на поиски своего младшего и непутевого брата. Индра босиком стоял на краю того же каменного обрыва заледеневшей горы, чувствуя дыхание старого учителя на своих плечах, толкающего его в бездну, в последний путь провожая их глазами, как когда-то совсем молодого мальчишку, так и не вернувшегося домой. Вглядываясь в точеные и высокие фигуры с горделивыми осанками, одетыми в бесформенные кашая. И взывая Будде, молясь об их здоровье и скорейшем возвращении. Молитвы, не услышанные Им. Как порой бесчеловечна человеческая суть. С тех пор утекло много воды и был наложен строгий запрет спускаться в деревню и вступать с кем-то из живущих там в контакт, пока не вернутся их собратья в полном здравии и спокойствие, действующий до сих пор, и за неповиновение которого монахи изгонялись из монастыря, навечно. Они так и не вернулись, унеся за собой шлейф детской невинности и гниющей души. Волнующий ветер доносил до него шепот покинутых душ, предупреждая об опасности. Свеча потухла, а вместе с ней маленькая танцовщица. Яркие огоньки опасной стихии и крики озверелой толпы, не сулящие ничего благого, слышались все ближе, отчетливей, словно были совсем рядом, стоит протянуть руку, как коснешься чье-то тонкой лебединой шеи, ломающейся под напором тяжелой кисти. Индра на миг прикрыл глаза, затуманенные мутной дымкой со жгучей ненавистью, возгорающейся в нем яростным огнем неповиновения судьбе, погасшим почти на восемьдесят три года. И бдительно посмотрел на безмозглое стадо глупых овец, медленно шествующих за своим пастухом, ногами ступающих на девственно чистую природу, круша и разрушая ее. Он пригляделся: люди шли кучкой, не отставая друг от друга, ступень за ступенькой, подтягиваясь все ближе и ближе с безмятежным выражением лица, словно они не понимали — как тут оказались? Хищный оскал красовался на лике лидера. Ослепленный ненавистью он упорно продвигался вперед, таща за собой глупых овечек с белой шерсткой. Они настроены воевать? Будет им война, но только не сейчас. Индра взял выточенную длинную палку с круглым наконечником на конце рядом с собой и со всей силы старческого тела ударил ей о стоящий рядом огромный китайский колокол. Мягкий звук прошелся по барабанным перепонкам и вился вокруг опешивших на миг мужчин, заглушая приближающиеся крики народа, остановившегося на секунду, прислушиваясь к странным людям сверху. Вздрогнувшие буддисты открыли затуманенные дымкой глаза и зябко поежились, посмотрев на спину Мастера в ярко-оранжевом кашая. -Люди снизу наступают, — не разворачиваясь к ученикам, медленно проговорил он с затаенной в глубине души неприязнью. Его голос звучал хрипло, словно сломанная скрипка в руках опытного скрипача, она играла рвано, непутево и сурово. — Всем спрятаться и не высовываться из Храма. В монастыре вас сразу же найдут. Если учуюте запах огня или пороха — немедленно вылезайте из здания и не смейте драться с обезумевшей толпой: Нет смысла сражаться с животными, лишенными разума. Ими руководят безумие, инстинкты, а с безумными лучше не тягаться, если не хотите остаться без головы. Седые брови грозно нахмурились, брошенная палка резко отскочила от бетонного пола, трескаясь от старости и скатилась вниз по лестнице прямо под ноги опешившей толпы. Руки, позади сцепленные в крепкий замок, яростно сжались, ощущая босыми ногами громкий грохот встающих разом мужчин, постепенно удаляющихся в стены Храма. Монах подошел к самому краю длинной лестницы, ступая на первую с конца холодную ступеньку, сделанную из такого же твердого бетона, и почувствовал, как медленно и тягуче, шаг за шагом наседающей толпы перед глазами меркнет жизнь замученного старика. Его сотая жизнь, должно быть. С Юбилеем, что ли. Люди со звериным упорством поднимались вверх по ступенькам, оставляя позади себя свое прошлое. Они не вернутся назад. Враждебный настрой давно исчез из их голосов, осталась одна усталость. Как же он устал. Его сотая жизнь была эталоном спокойствия, сложившаяся в тихом монастыре на окраине ветхой деревеньки, жители которой сейчас «величественно» надвигались на него с яркими факелами, словно в Средневековье и черствыми, пропитанными скудностью их словарного запаса, проклятиями. Он прошел через всевозможные войны, однажды даже примерил на себя шкуру предателя и наемного убийцы на Родине умершего солдата, в тело которого он так «удачно» заскочил на огонек. Его глаза видели многое, незримое для других, чтобы так глупо умереть от паршивой стаи бездумных овец, следующих за своим пастухом. Красная кнопочка, спрятанная под бетонной плитой, ярко засветилась, когда Индра прошелся по ней ногой, очищая от пыли и ухмыльнулся глядя на приближающуюся толпу, стопой нажимая на нее. Он ненавидел их всех…так презирал проклятых людей, отнявших у него все. Кнопка замигала и протяжный писк остановил людей в паре шагов от Индры. Они выглядели запуганно, медленно осознавая, откуда этот звук. Сочащийся страх чувствовался за километр и Индра победно рассмеялся. 3… …2… …1 В воздухе прогремел громкий взрыв, взрывной волной снося все живое.