Не веришь? А я всерьёз

Будь моей честностью. Будь моим садом. Истиной для двоих.

      Любовь для Ромы пахнет солью, крепким чаем с ревенем и малиной в большой глиняной кружке и топленым маслом, которое растекается по пальцам, когда берёшь в руки первый кусочек яблочного пирога. Отдается в сердце тихим прибоем, криком чаек, гудками рыбацких лодок. А еще переливается горячим солнцем в соленых капельках морской воды у Ильи на пояснице у кромки приспущенных ниже шорт.       А для самого Ильи — их загородным домом у Балтийского залива, ковровыми дорожками, горьковатым кофе, без которого Рома отказывается жить, деревянной спинкой кровати, что вечно стучит об стену. Любовь для него звучит в груди нотами инди, горит садовым костром, где рядом вечно сидит любимый, ловя отблески огня карими радужками.       Кутепов любит рыбалку, обязательно морскую, хватает при первой возможности Рому и билеты на Сапсан и, прикрыв блаженно глаза, тихо вздыхает, когда раздаётся мерный стук набирающего скорость поезда. Потом он уходит на своей маленькой лодочке в море, когда до рассвета еще пара-тройка часов, а Ромино сердце каждый раз трепещет от страха, вдруг с его любовью что-то случится.

Будь моим ветром. Тёплой планетой. Воздухом в лёгкие.

      Он ждёт его, тихо сидя в саду, перелистывая страницу за страницей, то и дело поглядывая на берег, ждёт покорно и никогда не просит взять его с собой. Зобнин думает, что Илья любит море больше, ревнует часто и сам на себя за это злится. Тот лишь улыбается краешком губ и качает головой. Неужели Рома не понимает, что он и есть его море: штормовое, нестабильное, непокорное, безрассудное, жаждущее. Он даже любит так, что горло спазм перехватывает, и в груди больно, как будто легкие заполнила соленая вода.       Кутепов смотрит на эти мучения и воспринимает их абсолютно спокойно. Прижимает только кричащего парня к груди, позволяя кулаками бить себя по плечам, и ждет, пока Рома успокоится. Потом говорит: — Дурак, я тебя люблю.       А тот отвечает: — Нахер иди, — пыхтит, рычит и пытается вырваться.       Но Илья закрывает его рот поцелуем и держит крепко, не позволяя отстраниться, пока его любовь не начинает перетекать в горячие губы, успокаивая и убеждая: — Дурак, я тебя люблю, ты и есть мое море.       Илья — это спокойный, величественный океан. Глубокий, неизменный, ровный. «Что ему, какое-то море?» — часто думает Рома.       Он иногда этого холодного спокойствия боится, особенно после того, как один раз видел, что Илья докопавшегося до них парня чуть по стене не размазал. Тоже в абсолютном спокойствии. Положа руку на сердце, именно это ему в Илье и нравится, но иногда так хочется его встряхнуть и выбить хоть грамм эмоций из этого застывшего словно мрамор лица. Потому что ему страшно, что однажды Илья, всё такой же спокойный, соберёт вещи и уйдёт, оставив своё море.       Кажется, он все ещё не знает: любовь Ильи — тот самый океан. Глубокая, непоколебимая, густая. Куда может он уйти? Они вместе почти уже чёртову декаду лет.

Космоса недрами. Кладом несметным. Песнями звонкими.

      Зобнин до сих пор не знает точно, в какой из дней их отпуска с командой Тольятти сто лет назад всё пошло совсем не так, как ожидалось. Может, когда разморенные солнцем и летним вином, они все задремали на террасе, спрятанной за виноградом, где проснувшись, Рома обнаружил себя в обнимку с Ильей в углу за столом. А может, когда лазили по скалам, и Кутепов то и дело подавал ему руку. Не то чтобы он сам не мог, уже в четырнадцать обладая крепким выносливым телом, но Илье с его длинными ногами и руками лезть было куда легче и, видимо, намного скучнее. Рома, думавший, что тому просто хочется быстрее оказаться наверху, чтобы глянуть на южное море, но только вместо этого он грубо притянул его к себе, жадно, но без языка, поцеловал и так же резко оттолкнул, косясь на поднимающихся в трех метрах остальных ребят. А еще тем же вечером он целовал его под маленьким, всего лишь в три метра, водопадом, держа за подбородок и прося не отвечать на поцелуй. Только расслабиться и не стонать слишком сильно, пока тот изучал языком его рот, а рука тянула в сторону шнурок на шортах.

***

      Когда они в Москве Рома срывается ещё чаще. — Чего ты на меня орешь? — Бить нельзя. — На, ударь, — встаёт ближе, спокойно смотря в злые глаза парня. — Хватит быть мальчишкой! Бей, я сказал.       Он старше всего на год, а Роме кажется лет на двадцать. Это бесит еще больше. Он от души дает кулаком в челюсть, но выходит как-то смазано, и тот, отведя по инерции голову вправо, сплевывает кровь. — Дурак, я тебя люблю, — снова говорит он.       А потом через пару часов орет на тренировке через все поле: — Эй, ты, кофе с корицей, зад сюда тащи, защиту отрабатывать будем.       И Зобнина это каждый раз успокаивает. Он и сам не поймёт, какое ещё доказательство ему нужно? Даже когда приезжала мама Ильи, тот просто сказал: — Мам, это Рома. Мы с ним живем.       А мама только подошла и обняла его как третьего сына, а потом, встав на носочки, попыталась поцеловать Илью. — Главное, что Господь дал тебе счастье.

Не веришь, а я всерьёз.

      Рома знает, что не прав. Чувствует, когда просыпается от запаха свежего кофе, что стоит на прикроватной тумбочке, пока Кутепов, вернувшись с пробежки, уже купается в душе. Ощущает в свежем постельном белье, чистой посуде, подкинутой книжке с новыми еще хрустящими страницами и поцелуе на ночь в висок.

Мне ничего не нужно для счастья просто ты рядом будь.

      Илья толкает его на кровать, нависает сверху, подносит его руку к губам, прикусывает запястье, где бьется пульс, засасывает указательный палец, ведет языком по ладони и смотрит, не отводя взгляда. Рома дышать не может, смотреть в спокойные зеленые глаза снова не может, кажется, даже самое существование давно под вопросом. — Дурак, я тебя люблю, — шепчет ему, целуя в шею, шаря руками по крепкому телу, гладя, кусая, сжимая в сильных руках. Переворачивает на живот, водит языком по позвоночнику, оставляет засос на бедре. Пусть никто не увидит. Ему лишь приятно этим напомнить: — Ты мой.       И лишь когда Илья полностью заполняет его собой, Рома ему верит. Срывается на вскрики, поднимается на локтях, выгибается. Кутепов любит хватать за горло, резко входить, кусать за плечо и шептать в самое ухо, что лучше Ромы на свете нет. И обязательно, неизменно целует в губы на самой грани оргазма.       После, Рома спокойный, даже вальяжный, дарит свою нежность, словно тихие волны ласкают песок. Обнимает крепко, целует за ухом, шепчет тихо: — Люблю тебя, — и, прижавшись лбом к его лбу, медленно засыпает, не забыв переплести пальцы.

Ты, впрочем, знаешь ответ.

      Илья любит и его, и весь этот шторм, любит открытую ярость и даже тоску в карих глазах, которая предвещает очередной скандал. Любит принимать ванну вместе, пока Рома сидит к нему спиной, и он ерошит его мокрые волосы, то и дело, отвлекаясь на поцелуи в шею. Любит пальцы, нежно перебирающие его отросшие пряди, смуглые кисти в муке и кусочках теста, широкую улыбку, что с каждым годом чаще возникает на Ромином лице, лотки ягод в морозильнике и тихий расстроенный шёпот, когда Кутепов приходит с очередной травмой домой.

Я исчезну, если тебя рядом нет.

      Илья иногда заходит в церковь, ставит свечку, сидит на самой дальней скамье, тихо шепчет молитву. Просит лишь за Рому и благодарит без устали Бога.       Мама,конечно, права была.       Главное, Господь дал ему счастье.