Серия «Пряное солнце»

По утрам от Игоря пахнет полынью. Чуть горьковато, пряно, терпко. Пахнут влажные волосы на загривке, крепкие плечи и нежная выемка на шее. Губы горькие, сухие, горячие. Он целует грубо, жестко, до крови, дышит часто, держит за горло и тянет за волосы голову назад, чтобы почувствовать тот свежий запах лесных ягод, которыми пахнет Артем.

Любовь для Ромы пахнет солью, крепким чаем с ревенем и малиной в большой глиняной кружке и топленым маслом, которое растекается по пальцам, когда берёшь в руки первый кусочек яблочного пирога. Отдается в сердце тихим прибоем, криком чаек, гудками рыбацких лодок. А еще переливается горячим солнцем в соленых капельках морской воды у Ильи на пояснице у кромки приспущенных ниже шорт.

- Он такой горький! - скривился Рома, отпив глоток эспрессо, но снова поднес чашку к губам. - Дай я попробую, - Илья сделал шаг к нему. - Но я уже выпил, - Рома сглотнул, - и у тебя свой есть. - Я знаю. ...язык сам скользнул в жаркий рот, и кровь застучала в висках. Но спустя всего пару мгновений, Илья отстранился. - Правда, горький. Следующий раз сделаю не такой крепкий, - сказал он, и Рома, заглянув во внимательно смотрящие на него зеленые глаза, понял, что это вопрос.

По Санкт-Пе­тер­бургу мед­ленно и ве­лича­во бро­дит осень. Ка­са­ет­ся ши­роких прос­пектов хо­лод­ны­ми ру­ками, це­лу­ет листья, кра­сит их гу­бами в пур­пурно-алый и гу­аше­во-жел­тый, вот-вот выль­ет ушат про­моз­глос­ти в Не­ву. В го­лове бь­ет нер­вной жил­кой сжи­ма­ющая сер­дце мысль: «Хо­чу в Мос­кву».

На въ­ез­де сно­ва тол­па. В этот раз в ос­новном ре­пор­те­ры. Артем усмехается кра­еш­ком губ. Ин­те­рес­но, что спро­сят. Ос­та­нав­ли­ва­ет­ся, улы­ба­ет­ся, гля­дит пря­мо в ка­меру. Буд­то не чувс­тву­ет над го­ловой соб­равшу­юся гро­зовую ту­чу. — Как вы мо­жете про­ком­менти­ровать но­вость об ухо­де Иго­ря Акин­фе­ева из сбор­ной? — Что?

Дурман-трава пьянит, вокруг танцуют прозрачные девы-полудянки. Белозубая улыбка кривит красивый рот. Теперь на него смотрит Леша. Облизывается, притягивает брата ближе, не дает пнуть мяч, шепчет что-то, касается губами, а смотрит на Федю, сводит с ума.

Прохладная земля в саду холодит спину даже через подстеленный спальник. Пробиваясь через кроны деревьев, солнце всё касается его губ и век кроткими поцелуями. Яблоневые листья перешептываются над головой, щебечут птицы. Ваня, кажется, дремлет, подложив ладошку под голову и смешно приоткрыв рот. Рука непроизвольно тянется коснуться мирного, нежного лица.

— Давай тогда и позавтракаем вместе, — хмыкает, пожимая плечами. — Обычно люди просто так в первый раз не завтракают, — Арнор смотрит на него чуть исподлобья, опять облизывается, и он замирает, не донеся кусок до рта. — Можем и не просто так, — кивает вроде в шутку, понимая, что ходит по грани. — Можем.

Зубами хочется вцепиться ему куда-то под лопатку, вжать в чертов шкафчик и рот обязательно рукой зажать, чтоб заткнулся. Ильзат, будто почувствовав его взгляд, оборачивается, улыбается снова так, что ямочки играют, и подойдя ближе, кладет руку на плечо, крепко сжимает. — Да, понимаю, красиво. Но ты держись, Кирилл Анатольевич, держись.

Нежные и страстные зимние выходные гей-клуба ЦСКА

Это с первого, блять, взгляда. Наотмашь, насквозь, навылет. До зубного скрежета, до дерганья уголком губ, до ноющего под ложечкой иррационального чувства, которое будто ребра ломает каждый раз, когда он рядом. Смуглый, улыбчивый, волосы торчком, ямочки блядские на пухлых щеках. Губы вечно облизывает. В клубе дебильная любовная лихорадка. Эпидемия долбанная.

С первой секунды. Пятого июня. Утром. В коридоре, где тускло горел свет. Два года назад. Ты поднял на меня взгляд, отвлекаясь от разговора с кем-то и, нервно сглотнув, переступил с ноги на ногу. Чуть хриплым голосом сказал: "Здравствуйте".

Экран загорается пришедшим сообщением. Я и не думаю прятать улыбку, стоя у барной стойки в кафе, терпеливо поджидая паэлью на вынос. Ты ведь никогда научишься готовить. Я, скорее всего, тоже. Поднимаю глаза к небу. Невесомые облака играют в догонялки с теплым валенсийским солцнем. Три часа и вся моя Вселенная будет меж моих ладоней.

— Эй, Эльза! — поставив сумки на крыльце, Кирилл зовет Ильзата, что бродит по колено в снегу во дворе коттеджа, и бросает в него снежок. Тот оборачивается и, едва ли успев увернуться, кидается на него с воплем. — Кто это придумал?!

Твоя первая улыбка стала росчерком молнии в чернильном небе. Голос зазвучал шелестом полного диких летних трав ветра. Я стоял напротив, смотрел в твои глаза и не заметил, как в них взорвались мои же галактики.

У твоих глаз цвет грозового неба. Сизо-серый, темно-синие прожилки от зрачка разбегаются, по краю радужки — чернильный круг. Руки у тебя чуть шершавые, теплые, крепкие. Ложатся на мое лицо, гладят, успокаивают. Дыхание у моего виска горячее. Жжет кожу. Пальцы переплетаешь с моими. Целуешь в лоб. Прижимаешь к себе. Я в твоих руках будто в теплых волнах качаюсь.

С балкона нашего люкса в этом горном пансионате потрясающий вид. Все в снегу: горы, соседние домики, сосны и ели. Легкая белая крошка лежит на кованых перилах. Ты кутаешься сильнее в свой кардиган, надетый на голое тело. Божественное тело, что я так люблю целовать.

POV Кирилл Солнечные зайчики играют, ласкают твои пухлые щеки, очерчивают резную выемку верхней губы.Ты просыпаешься, сонно моргаешь. В полудреме тянешься ко мне, прижимаешься, обнимая за шею. Наши тела, словно пазлы во всеми их изгибами и острыми углами, идеально подходят друг другу так, что нет и сантиметра свободы. Которая мне, к счастью, больше не нужна.

В столовой возбужденный радостный галдеж. Все рады и двум победам, и трем предстоящим дням отдыха. Кирилл, доев свой ужин, сок апельсиновый тянет, глазами Ильзата ищет. Тот только-только в комнате появляется, с Федей и Костей болтает, рот не закрывает, но, взгляд его поймав, улыбается, голову чуть опускает, смущаясь, будто не привыкнет никак к тому, как на него Кирилл смотрит.

Солнечные зайчики играют в салочки по просторному номеру, соскакивают на пол с вороха бумаг на журнальном столике, норовят залезть под одеяло, чтобы поцеловать Ванины молочного цвета плечи. Он улыбается во сне, носом трется о предплечье. Виктор осторожно перебирает его русые волосы, стоящие торчком надо лбом, на котором нет ни одной морщинки. Рассвет занимается.

Сидя в плетеном кресле в кафе возле выезда с базы, Кирилл щурит глаза на медленно ползущий вниз солнечных диск. В его радужках плещется серо-синее море, зрачки — крохотные черные точки. *** Часы на приборной панели арендованной машины показывают половину седьмого вечера. Скоро стемнеет. Повернув ключ в замке зажигания, Марио сжимает в руках руль. Сложно удержаться и не дать по газам.

Волна касается мысков его белых кроссовок. Расположившиеся у кованого парапета уличные музыканты наигрывают первые аккорды фаду, словно вторя прибою. Хриплое сопрано солистки отдает чем-то цыганским. В мелодии слышатся то взмахи широкой атласной юбки, то скрип деревянных колес телеги, и, кажется, что на губах вместо соли влажного воздуха, оседает дорожная пыль. Уставшее солнце, смущенно залившись румянцем, целует океан, делая последний на сегодня вдох.

Кирилл проводит рукой по его голому плечу, выступающей лопатке, подсовывает пальцы под натянутую веревку и дергает на себя. Ильзат шипит и стонет сквозь сжатые губы, инстинктивно дергается, пытаясь вырваться, но веревки только сильнее впиваются в крепкие запястья, а его самого бросает в жар. — Тебе нравится, — неожиданно хрипло для себя же выдыхает он и просовывает вторую руку под левую поперечную веревку. — Тебе правда нравится.

— Кир, знаешь, в Киргизии сейчас уже дикий абрикос почти отцвел. Лепестки по долинам летают, талая вода потоками с гор бежит. Через пару недель луга красные будут от тюльпанов, — мурчишь ты, привалившись ко мне в своем номере на базе сборной. Я лениво шарю под твоей толстовкой с оранжевым тигром, глажу живот, щипаю нет-нет за бок, чтоб ты верещал.

Сегодня с самого утра льет холодный дождь, небо серое-серое, на тренировочном поле то тут, то там появляются лужи и скорее хочется, укутавшись в плед, дремать под бормотание телевизора, обнимая Ваню, который носится по полю и, кажется, совсем не замечает ни промокшей насквозь одежды, ни руки в лангетке.

— Шш, ничего не говори. Посмотри на себя моими глазами, — он ведет кончиками пальцев по его бровям, — какой красивый у тебя лоб, какой нос, — указательный палец проходит по переносице и щелкает легко по кончику. — Твои скулы. Я ведь порежусь, — медленно проговаривает он и проводит языком по щеке. — И губы. Опои меня их ядом, пожалуйста, — и прижимает его к себе теснее, медленно целуя. — Неужели ты не понимаешь, что я умру у твоих ног когда-нибудь.

В этом году зима в Неаполе чуть холоднее, чем обычно. Море подмерзает у самой кромки берега, и рыбакам приходится сбивать тонкую ледяную корочку с бортов своих лодок. В старых каменных домах разжигают сильнее камины, прогоняя промозглость из темных углов.У жара печей в больших пиццериях, где все еще замешивают тесто по старым рецептам, поселился уют. Он обнимает пришедших в гости местных жителей и туристов за плечи, целует в макушки, добавляет сладость в глиняные чашечки с горьким эспрессо.

С одной стороны, видя капитанскую повязку в руках Ильзата, Кириллу хочется закатить глаза, с другой заржать, с третьей вжать этого умника в постель и хорошенько оттрахать, потому что нельзя смотреть такими голодными и чернющими, как два уголька глазами, на живых людей.

Устало натянув тонкий казенный плед до самого носа, Ильзат вздохнул и уставился в незакрытый шторкой иллюминатор. Кирилл уже уснул, поддавшись действию успокоительного, и сейчас тихо сопел, неудобно склонив голову набок. Под крылом самолета было черным черно, но, судя по карте полета, скоро должны были появиться огни крупных городов.

Сказать по правде на острове Бали, в отеле Финн, где все было голубо-черным и пахло гибискусом и лимонами, в номере-люкс на огромной кровати с хлопковыми простынями и кондиционером на полную Кирилл Набабкин был просто до неприличия счастлив.

Новогорское небо сегодня серое-серое, грязное, чуждое и холодное. Коротко брошенный взгляд вверх оставляет в груди ноющее ощущение пустоты. Будто кровь не течет, не бурлит, и во рту жутко пресно за обедом. Смех ребят, дубовые шутки, перебранки слышатся сквозь ватную стену.

Черт его дернул загуглить «Что подарить парню на день рождения. Необычные подарки», а шайтан еще и ссылку подсунул на сайт для взрослых. Ильзат даже не был уверен, понравится ли все это Кириллу или тот будет до конца жизни дразнить его «хвостатым». Но была не была!

После полного матча на поле ноги колет мелкими иголочками. Шипы бутс цокают по полу в унисон. Кирилл улыбается - эйфория все еще бурлит в крови. Он смотрит на шагающего рядом Ильзата, который то и дело вытирает лоб ладонью и, убедившись, что за поворотом подтрибунного коридора никого нет, утыкается носом в его холодную шею, прикусывая любимую родинку.

Разбитая проселочная дорога с полными дождя полосами колеи вьется по нижегородским полям еще на километр до серого горизонта. Денис медленно ведет машину, надеясь не попасть колесом ни в одну скрытую водой опасную яму — дремлющему на пассажирском сидении Марио вряд ли понравится ставить запаску под ливнем.

Запах газонной травы ударяет в нос, стоит выйти из подтрибунного помещения через коридор на поле. Матвей чувствует, как его кроссовки пружинят по мягкому, чуть влажному натуральному покрытию, пока он медленно шагает к левым воротам. Стоя там, он скользит взглядом по рядам красно-синих, почти полностью пустых кресел и поднимает голову, подставляя лицо важным редким каплям, что приносят с собой размыто-чернильные тучки, несущиеся по небу.

Липовый цвет медленно крутится в прозрачном заварочном чайнике, пока солнечные зайчики играют в салочки по деревянной стене веранды. Шуршат яблоневые листочки, с кухни пахнет свежим хлебом и молочной кашей. Ильзат щурит глаза на свет и зевает, прикрыв рот ладонью. Лениво подергивая ухом, у ног дремлет один из псов. Кирилл появляется через пару минут и ставит на стол поднос с завтраком.

Скрестив длинные ноги в лодыжках, Марио сидит на лавочке у входа в жилой комплекс сборной. Медленно крадутся сумерки, играют в пятнашки с окружающим миром — тронут ствол дерева и раз оно уже в сероватой дымке, коснутся выбеленного бордюра и цвет сию же секунду меркнет. На лицо рвется счастливая улыбка, такая яркая, что сумеркам ее не погасить. К принцу Солнечному вот-вот приедет его Любовь.

Кирилл задирает его футболку выше, целует под пупком, кусая дорожку волос, уходящих в спортивные штаны, поперек, и засасывает кожу так, чтобы оставить маленькую аккуратную метку, еле заметную на смуглой коже. Переступив с ноги на ногу, Ильзат сжимает его плечи и закрывает глаза, постанывая. Горячее дыхание жжет кожу оголенных тазовых косточек. — Эй-эй, смотри на меня. У тебя звездочки в глазах мерцают.

Жесткий воротник хлопковой рубашки натирает влажную от пота шею. В Москве сегодня влажно и душно. На Лужниках — ослепительно шумно и ярко. Выходят команды, начинает звучать гимн. Зарисовка о будущем.

Устроившись на небольшом пригорке, Ваня жует травинку и безотрывно смотрит, как переливается и скачет по водной глади широкой реки недавно поднявшееся над горизонтом июльское солнце. Шумит перебираемый ветром рогоз; в ближайшем подлеске звонко щебечет желтопузая иволга.

Просыпаться без тебя непривычно. Вторая половина постели пустая и прохладная на ощупь. Я провожу рукой по светлым хлопковым простыням и тихо вздыхаю — тепла твоего ладного тела мне не хватает.

Ильзат для Кирилла, что вставшее сейчас прямо над головой солнце, полуденные лучи которого жгут голые, влажные от пота плечи. Оно уже по-летнему знойное, яркое, даже в тени не больно-то скроешься от его жара. Каждый раз находит, забирается под кожу, горячит кровь, стремясь быстрее добраться до учащенно стучащего сердца и раскалить добела, так что и дышать перестает быть возможным.

Лучи полуденного солнца, скользящие сквозь сизоватые облака, нависшие над Будапештом, отражаются на водной глади, сверкая. Оперевшись локтями на мраморный верх парапета Урош смотрит на мирно текущий Дуная прямо перед собой, сонно моргая, пока слабый ветерок играет полами его короткого кардигана. Нервно покусывая уголок рта изнутри, он медленно плывет в своих мыслях, словно нырнул в прохладные речные воды.

Кофе томно выдыхает, стоит только открыть стеклянную банку, полную мелкой арабики. Он начинает тихо шептать, когда медную турку ставят на огонь и добавляют сахар, и мурлычет под нос, когда сверху льется тонкой струйкой холодная вода. Ильзат внимательно следит за поднимающейся по краям пенкой, склонившись над плитой, и давит очередной зевок. За большим окном, выходящим во двор, совсем темно. Адреналин после матча все еще шныряет по венам, и уснуть, привычно прижавшись к Кириллу, не получается.

Просторная Мотина квартира в Краснодаре встречает уютом прямо с порога. Босые ноги утопают в мягком, песочного цвета коврике у двери, под сумку есть специальная тумба, а сам хозяин стоит напротив с широкой улыбкой и кружками холодного морса в руках. Пахнет брусникой и клюквой.

Тонкий лед, сковавший лужицы, жалобно ломается под подошвами зимних кроссовок. Ветер забирается за шиворот куртки и щиплет голую кожу. Надвинутая на брови тонкая шапка мало спасает от первого сухого московского мороза, и дыхание вырывается облачком пара из рта.

Кирилл иногда думает — когда-нибудь они успокоятся, станут стабильнее, станут… как вечный огонь, не так ярко, зато перманентно?

Закрыв глаза, Саша кусает изнутри щеку и думает, что любить Георгия — словно в бездну смотреть до тех пор, пока она не посмотрит в ответ, и лететь высоко-высоко, раскинув руки как крылья, слыша петую зычным голосом песню и чувствуя на губах привкус терпкого вина.

Васино дыхание щекочет шею, и Баха психанул бы уже, высказал, что не надо лезть в его жизнь и делать какие-то выводы, да только собственное дыхание, вмиг участившееся, пропало, как не было, и выводов он сам еще сделать не может.