Сиреневый принц

Утро начинается с кастрюли. Я набираю в нее воды и ставлю на большой огонь, чтобы скорее закипела. Иначе я не успею выпить чай, а утро без чая совсем уж невыносимо. Оно и так слишком ранее. Я с трудом переношу этот сезон – ранняя весна, пронизывающие ветра и слякоть, подъем в темноте и дорога на работу, когда небо еще едва светлеет. Когда я возвращаюсь домой, солнце уже давно село. Свет я вижу лишь из окна своего магазинчика и это так удручает. Чай мало помогает проснуться, но он хотя бы горячий. Кофе я люблю больше, но в последнее время приходится пить только чай. Моя соседка, Рыба, сказала, что кофе делает меня еще более печальным, и с тех пор кофе в нашей квартире не появляется. Я не спорю. Я не очень хорош в спорах. Зато завариваю вкусный чай. Разумеется, Рыба – это не имя. В паспорте у нее значится простое «Анна», равно как и в подписанном нами договоре аренды, но больше никто так ее не зовет. Только Рыба и никак иначе. Понятия не имею, почему, никогда не спрашивал. Хотя у нас не плохие отношения, в самом деле. Правда, выразилась Рыба тогда немного иначе, когда лишила меня кофе: «ты тоскливый, словно вот-вот помрешь» (и это недалеко от истины, но только последние пару недель). И она не всегда такая грубая. Просто это было в тот самый вечер, когда я сжег чайник. Поставил его на огонь и оставил. Вода выкипела, даже пластиковая ручка на крышечке расплавилась и потекла. Чайник, закопченный, покрытый черно-бурым нагаром, и очень вонючий, походил на мрачное творение Сальвадора Дали. Естественно, Рыба разозлилась. Мало того, что это второй чайник за полгода, так еще и на улице лил дождь, так что не здорово то проветришь. С тех пор воду мы кипятим в кастрюле. Думаю, финт с кофе – просто месть. Но я терпеливо жду, когда ей надоест. Она обычно не злится долго. К тому же, не исключено, что кофе и в самом деле делает меня печальнее. Рыба разбирается в таких вещах. Хотя она вовсе не медик, она – парикмахер. Начинающий. И полный энтузиазма. По этой причине волосы, которые от природы у меня имеют очень светлый оттенок русого, уже почти месяц как пыльного сиреневого цвета. Мы оба немного выпили в тот день, и я вдруг подумал, что это не такая уж плохая идея – позволить ей поэкспериментировать с моими волосами. По крайней мере она их не остригла. Без своих длинных лохм я чувствовал бы себя неуютно. К тому же… выглядит не так уж плохо. Немного глупо, но вполне уместно там, где я работаю. Я – флорист. И с сиреневой башкой очень вписываюсь в интерьер магазина. Магазинчик совсем крошечный, зато расположен на красивейшей улице в историческом центре. Несмотря на скромные размеры, заведение мы элитное – делаем букеты на заказ невероятной красоты и стоимости. На зарплате это не очень сказывается, потому что магазинчик еще молодой, и почти весь доход идет в дело. Зато хозяйка очень приятная женщина, и сама нередко выходит, чтобы «накрутить» букетов и развезти их особенно требовательным клиентам. Заказы принимает тоже чаще всего она, особенно те, что оформляются заранее – а таких большинство. Обычно я заказчиков в глаза не вижу, даже постоянных не знаю в лицо, только адресатов. Никакой возни с кассой, знай, что кручу букеты, а потом ношусь с ними по городу. Это уже вечером, разумеется. Или днем, если меня есть, кому подменить. В этот день подменить меня некому. Заказов не слишком много, я даже успеваю прибраться в коморке и нарисовать открытку, когда прилетает срочное сообщение о внеочередном заказе. Корзина цветов в театр. Разумеется, уже оплаченная, а значит - должна быть там в срок. А это та еще задачка - собрать такую корзину за оставшиеся два часа, да еще и домчаться с ней до Драматического. Разумеется, я успеваю. Практически все, даже подписать открытку - то есть вывести на ней «Люблю. N». Не успеваю только помыть пол, а значит придется заниматься этим завтра с самого утра. На улице снова дождливо, и я прикрываю корзину краем пальто, пока бегу от дверей такси до театра. Главное, чтобы не помялись ранункулюсы и мои любимые розы - пудровые, немыслимо нежные. Наверное, из-за них я составлял букет с каким-то особым удовольствием. А еще у заказчика оказался просто на редкость хороший вкус – я и не помню, когда в последний раз собирал что-то подобное. Пожалуй, я сам мог бы подарить кому-то подобный букет. Только очень любимому - настолько, чтобы выложить за него добрую четверть своей месячной зарплаты. Жаль, что любоваться делом рук своих просто нет времени, я бегу через пустынный холл, почти задыхаясь. Цветы должны быть в гримерке через пять минут. Я так спешу, что почти не смотрю по сторонам и уж тем более не задумываюсь о том, что никогда прежде не возил букеты за кулисы. Я спрашиваю дорогу у какой-то девушки с бэйджем на груди, и она машет мне в сторону служебной лестницы. В этом чертовом театре целая анфилада лестниц, портиков и переходов, можно просто заблудиться. Но я каким-то образом умудряюсь выбрать верный путь, мчусь по очередной лестнице вниз и тут же едва не сталкиваюсь с каким-то парнем в, расшитом золотом, темно-вишневом камзоле. У него припудрены волосы и подведены глаза. Его лицо кажется мне смутно знакомым. Но, наверное, даже без грима было бы ясно, что он - один из актеров. - Простите! - выпаливаю я, пытаясь отдышаться. - Мне нужен Алекс Франт! Тут для него цветы! Парень - или правильнее сказать: молодой мужчина? - окидывает меня высокомерным взглядом темных глаз. - Алекс Франт - это я, молодой человек. Но если вы и впредь будете так носиться по коридорам, то непременно кого-то собьете и будете платить за лечение! Какой я идиот. Кровь ударяет мне в голову. Я теряю дар речи. Язык немеет, сердце колотится так, что нежные листочки фисташки в корзине начинают дрожать. Я низко опускаю голову, прячась за каскадом сиреневых волос. - П-простите, - выдыхаю я тихо. - Ваши цветы... Я протягиваю ему корзинку, но мужчина только отмахивается с капризными нотками в голосе: - Нет-нет, сейчас они мне ни к чему... Поставьте их в гримёрке, через три двери по коридору, будьте любезны. И в следующий раз без роз, умоляю. Я ненавижу розы! С этими словами Алекс, по фамилии Франт, поправляет свои и без того идеально уложенные волосы и удаляется ровной высокомерной походкой, как будто проглотил бильярдный кий. Я растерянно смотрю на прекрасные, нежно-пудровые розы, и на мгновение мне хочется швырнуть корзину вслед этому напыщенному франту. Вместо этого я разворачиваюсь и быстро иду к гримерке. Там незаперто. В маленькой комнате пахнет пудрой и ещё чем-то мне незнакомым. По узкому диванчику разбросаны вещи, кое-что лежит прямо на полу. Я осторожно переступаю через какой-то пакет и ставлю корзину на тумбу в углу. Мне грустно оставлять здесь эти цветы. Никто не восхититься ими, и, скорее всего, о их существовании забудут раньше, чем они успеют увянуть. Я осторожно расправляю лепесток розы, поправляю веточку фисташки и лишь после этого ухожу, плотно прикрыв за собой дверь. По коридору я иду низко опустив голову и почти молюсь, только бы мне не встретился этот Алекс, только не снова. Я редко злюсь и меня не так просто обидеть, но он... он просто не заслуживает этих цветов! Не помню, когда мне встречался настолько... _неприятный_ клиент. Кажется, никогда. И я только надеюсь, что видел его в последний раз. Несколько дней жизнь течёт своим чередом. За работой и повседневными заботами я забываю об этом пренеприятнейшем инциденте. Он становится просто негативным эпизодом, который стараешься побыстрее выбросить из головы. А потом вдруг, субботним вечером, я получаю новый заказ на букет для Алекса Франта. У меня мгновенно портится настроение. Ехать в театр совершенно не хочется, как и подбирать цветы для букета, хотя большинство пожеланий уже указаны. И я снова вижу в списке розы. Выбора у меня, разумеется, нет, но вожусь я дольше обычного. Все валится из рук - цветы, бумага, ленты. Я снова беру такси, чтобы успеть, и вхожу в театр почти перед самым окончанием спектакля. Больше всего я надеюсь тихо проскользнуть в гримерку, оставить цветы и уйти, никем не замеченный. Поначалу мне кажется, что мой маневр удастся. На лестнице и в коридоре никого нет, откуда-то издалека слышится приглушенная музыка и какой-то шум, может быть, аплодисментов? Я снова стремительно проношусь по коридору и даже никого не сбиваю с ног. Перед дверью гримёрки я на всякий случай вежливо стучусь, но никто не отзывается. И я решаюсь войти. Внутри никого нет. Только настольная лампа мягко светит зеленоватым светом. Я ставлю корзинку на туалетный столик, поправляю открытку и только разворачиваюсь, чтобы уйти, как дверь гримёрки распахивается. Я вздрагиваю и машинально отступаю на шаг. Стоящего на пороге человека я узнаю не сразу. Он тяжело опирается на дверной косяк и вид у него такой, словно он только что отчаянно рыдал. Его даже до сих пор бьет легкая дрожь. - П-простите, - бормочу я, - здесь цветы и... вам плохо? Человек захлопывает дверь и медленно шагает мне навстречу, на свет. Я с трудом узнаю в нем того самого надменного Франта, который так выбесил меня несколько дней назад. Только сейчас на его лице потёки туши, волосы взлохмачены и выглядит от совершенно измученным. Даже темный костюм-тройка, сидящий безукоризненно, выглядит так, будто печалится вместо с его хозяином. - Дай мне воды, пожалуйста, - выдыхает Франт и обессиленно опускается в кресло у зеркала. Я бросаюсь в сторону, в одну, в другую, мечусь по крохотной гримерке, запинаюсь о стул и, наконец, замечаю кувшин с водой. Когда я наполняю стакан, руки у меня немного дрожат, и вода плещется на пол. От этого я окончательно теряюсь, кровь ударяет в лицо, и, подавая Алексу стакан, я стараюсь не смотреть ему в лицо. - С вами... что-то случилось? Он дрожащей рукой вынимает у меня стакан и в несколько глотков осушает его. Потом хватает с туалетного столика скомканную салфетку и промокает ей глаза. - Этот спектакль всегда меня так выматывает, - говорит Алекс глухо. Я вижу, как дрожат его тонкие и белые, словно фарфоровые, пальцы. - Просто ужасно! Они будто выпивают меня, понимаешь? Спектакль. Точно. Какой я кретин, он же актер, разумеется, все это спектакль и... Облегчение, которое обрушивается на меня после осознания этой простой истины, так велико, что заглушает даже стыд от того, что я такой идиот не догадливый. - Вам лучше? - спрашиваю я, помедлив. Мне хочется уйти, пока он не пришел в себя и не накричал на меня. Или не выставил кретином. Или не заметил, что в его букете снова розы... Алекс тяжело откидывается на спинку стула и принимается расстёгивать пуговицы на рубашке, при этом его взгляд, устремлённый в зеркало, замирает и словно бы стекленеет. На заострившееся лицо, все ещё в потеках туши, грима и слез, падает влажная прядь темных волос. - Может, вам ещё воды?.. - решаюсь спросить я, отводя взгляд от обнажившихся в свете зеленоватой лампы острых ключиц. Алекс вскидывает голову, его взгляд проясняется и он небрежно отбрасывает скомканную салфетку на столик. - О, ты ещё здесь? - его голос звучит устало, но без надменности или грубости. - Тебе что-то подписать? Мне снова становится жарко, я чувствую, как вспыхивает лицо. Если бы я мог, я бы сейчас же испарился из гримерки и сконденсировался уже где-нибудь далеко-далеко отсюда. - Нет, я просто... Хорошо, что с вами все в порядке. До свидания! - выпаливаю я, отступая к двери, и только надеюсь, что это выглядит естественно. - Н-надеюсь, вам понравились цветы... - я берусь за ручку двери. - До свиданья, малыш, - эхом отзывается Алекс, все ещё глядя в зеркало. Его пальцы замирают, подрагивая, у одной из пуговиц на рубашке. Мне чудится в его голосе какая-то обречённая мягкость. Или даже нежность. Я выскакиваю за дверь, словно он плеснул в меня кипятком, и делаю несколько быстрых шагов. Я не уверен, что иду в правильную сторону, я вообще не знаю, куда иду. Но не успеваю добраться до конца коридора, как останавливаюсь и крепко прижимаю ладони к лицу. Руки у меня холодные, а щеки просто пылают. Сердце стучит так сильно, что от этого даже немного дурно. Малыш? Что это еще значит? Я не малыш, мне 25, пусть я и выгляжу на неполные 17. Малыш... Я зажмуриваюсь, и с пугающей отчетливостью вижу тонкие пальцы и изысканную линию ключиц в мягком зеленоватом свете. Открыв глаза, я срываюсь с места и бегу до самой автобусной остановки. Когда я добираюсь домой, меня все еще слегка трясет. На следующий день я то и дело ловлю себя на мыслях о Франте. Нет, не так. Весь следующий день я только и делаю, что думаю о Франте. Не то чтобы я это специально - он все еще вызывает у меня смешанные чувства и скорее неприятные. Если бы меня спросили, хочу ли я снова с ним столкнуться, я бы тут же отказался от этого сомнительного удовольствия. Мы виделись уже дважды, и он каждый раз надежно выбивал меня из колеи. Но я все равно почему-то думаю о нем, даже когда рисую (а этому занятию я обычно посвящаю каждый свой выходной). И вместо нежных акварельных открыток получается только зеленоватый полумрак и изящные руки, и острые ключицы, выглядывающие из-под рубашки, и трагические подтеки туши... Я вырываю эти странички и прячу в стол. Еще не хватало, чтобы Рыба увидела. И так думает обо мне невесть что, только потому, что я не интересуюсь ее подругами. Изведя порядочно акварели, я прячу кисти, и забираюсь в постель. Завтра я снова должен быть на работе. Утро выдается на редкость безлюдное. Примерно до полудня в магазине нет абсолютно никого, и чтобы как-то развлечься, я бесцельно щелкаю по каналам маленького телевизора. Обычно я не смотрю телек, на это у меня просто нет времени, да и в эпоху интернета вообще непонятно, зачем еще нужно телевидение. Но сейчас, переключая с одного тупого телешоу на другое, я вдруг натыкаюсь на знакомое лицо. Алекс, мать его, Франт смотрит своими немыслимыми черными глазами с экрана прямо на меня и я невольно опускаю руку с пультом. Как будто мне было мало его вчерашнего явления на рисунках! Его пухлые губы искривляет улыбка, а затем камера смещается в сторону, на невзрачную блондинку с которой он ведет диалог. Я уже видел этот фильм - я осознаю это всего через пару реплик. Разумеется, видел - это один из моих любимых фильмов, который вышел на экраны в начале осени. Меланхоличная, немного медлительная драма о поствоенном времени. Пораженный, я откладываю пульт и жадно всматриваюсь в экран. Мне и в голову не приходило узнать, кто играет военного летчика, который весь фильм выбирает между своей возлюбленной и смертью. Алекс Франт. Алекс Франт с собственной персоной! Дьявол, я никак не могу поверить, что именно он заставил меня столько раз рыдать, уткнувшись лицом в плед. И почему я сразу не узнал его в театре? Загадка. Быть может, потому, что отважный и мужественный летчик, выживший во множестве боёв, но так и не долетевший до своей невесты, когда война уже закончилась, как-то не вяжется в моей голове с тем высокомерным хлыщом с припудренными волосами? Но во второй раз он был совсем другим... Мне снова вспоминается этот зеленоватый свет и острые ключицы. Я встряхиваю головой, в попытке отогнать видение, и встречаюсь взглядом с темными глазами, решительно смотрящими на меня с экрана. Меня бросает в дрожь, и я быстро выключаю телевизор, едва не выронив пульт. Экран гаснет, но я все равно вижу этот взгляд так отчетливо, словно Алекс стоит передо мной в наглухо застегнутой военной форме времен Первой Мировой. Я вскакиваю со стула, наливаю себе стакан и выпиваю залпом. Дрожь не проходит. Я вытаскиваю на пол тяжелые вазы и принимаюсь остервенело мыть холодильник для цветов и перебирать вчерашние тюльпаны и альстромерии. Затем дважды перемываю залитый водой и мыльной пеной пол и собираю три букета на завтра. К вечеру я валюсь с ног, но Алекс все еще не желает исчезать из моей головы. Несколько месяцев я был отчаянно влюблен в его героя - эта мысль отдается во мне каким-то леденящим ужасом. Нет-нет, я не хочу этого снова! Тем более, одно дело - сходить с ума и вдохновляться героем из фильма, абсолютно и стопроцентно вымышленным, недоступным, а совсем другое - забивать голову его реальным прототипом. Который ещё более недоступен. И, шагая домой по мокрым и грязным улицам, блестящим в темноте от света фонарей и вывесок, отраженных в лужах, я думаю, что больше никогда не встречусь с Алексом Франтом. И даже не стану пытаться идти на спектакли, в которых он играет. Потому что очередная безнадёжная влюбленность мне абсолютно точно не нужна.