Сиреневый принц

Я следую своему решению почти целую неделю. Рисую только цветы и дома на центральной улице, не включаю телевизор и отмываю весь магазинчик до зеркального блеска - в последний раз он был таким чистым, наверное, в день открытия. А потом снова приходит заказ на букет в театр, и я невольно холодею. Медленно выбирая самые свежие эвкалиптовые веточки из огромной стеклянной вазы, я всерьез думаю о том, чтобы попросить хозяйку саму отвезти букет. Возможно, она даже согласится. Но обязательно спросит, в чем дело. Что я ей скажу? Простите, я боюсь влюбиться с Алекса Франта? Даже звучит нелепо. Кроме того, готов поспорить, она тут же начнет подыскивать мне замену. Сколь бы милой женщиной он ни была, взгляды у нее вполне традиционные. Так что я снимаю фартук, одергиваю свитер, распускаю пыльно-сиреневые волосы и вызываю такси до театра. Время доставки цветов - половина десятого. На открытке - то самое, лаконично-обреченное: «Люблю» и буква «N». Я невольно задумываюсь: а кто она, эта женщина, которая с завидным упорством шлёт ему такие дорогие букеты? Разумеется, невеста или жена не станет такого делать. Значит, какая-то состоятельная поклонница, не лишённая вкуса и романтичности. Быть может, ее, как и меня, покорил этот полный обречённости решительный взгляд с телеэкрана? Как и меня? Я громко фыркаю, передергивая плечами. К счастью, водитель не обращает на меня внимания. Нет-нет, пускай я уже в который раз и являюсь вестником любви, но ее носителем я быть не собираюсь! На этот раз я приезжаю немного раньше, так что в кои-то веки не бегу, а иду по коридорам. По пути мне встречается грузная женщина с суровым лицом, и я показываю ей букет: «Доставка». Она милостиво кивает, а я ускоряю шаг. Может быть, мне удастся улизнуть прежде, чем Алекс вернется в гримерку. Ей-Богу, я больше не хочу с ним встречаться. И думать о нем я больше не хочу. Подходя к уже знакомым дверям, я невольно замедляю шаг, прислушиваясь. Нет, кажется, здесь никого нет. Но я всё-таки стучу в дверь, чтобы избежать неожиданной неловкости в случае чего. Ответом мне становится тишина. И я осторожно приоткрываю дверь. На мое счастье внутри никого нет. Вещи валяются вокруг в творческом беспорядке. Я замечаю телефон, лежащий экраном вниз на туалетном столике. Не зная, куда приткнуть корзину с цветами, я ещё раз оглядываюсь по сторонам. И именно в этот момент дверь в гримерку открывается, являя своего хозяина. На нем длинный парчовый халат, как у какого-то арабского шейха, который он сбрасывает на ходу, обнажая лишённую растительности грудь. - О, это ты? - вскидывает брови Алекс, я замечаю, что глаза у него густо подведены золотом. - Подожди меня здесь, будь любезен! Алекс выхватывает из кучи вещей, сваленных в углу, черную рубашку, и снова скрывается за дверью, надевая ее на ходу. Я так и остаюсь стоять, как приколоченный. Сердце гулко стучит в груди, я машинально прижимаю к себе корзину, и бессмысленно таращусь на дверь, за которой только что скрылся Алекс. Я не знаю, что сильнее вышибает меня из колеи: сам факт его появления, полуобнаженный вид или это покровительственно-ласковое: «подожди здесь»? Зачем я ему сдался? Нужно сбежать, как можно скорее! Я ставлю корзину прямо на диван, но не бросаюсь к двери, а неловко переминаюсь с ноги на ногу. Это ведь так грубо - просто уйти, когда меня попросили остаться. Верно? Я жду довольно долго, так что ноги устают стоять, а сесть здесь совершенно некуда - диван завален какими-то коробками и пестрыми пакетами, единственный свободный пятачок на нем занимает корзина с цветами. А на широком вращающемся кресле, будто из парикмахерской, у туалетного столика, лежит халат, который Алекс закинул туда явно по привычке. Кроме того, начинает звонить телефон, который я заметил раньше. Без мелодии, просто вибрировать с усердием трудовой пчелы и это тоже действует мне на нервы. Наконец, я решаюсь уйти. В конце концов, я не обязан дожидаться здесь, когда Алекс соизволит вернуться! Заказ я выполнил, мой рабочий день окончен, и я имею полное право отправиться домой. Но только я делаю шаг по направлению двери, как она снова распахивается. На пороге появляется Алекс, у него в руках несколько внушительных букетов, - я замечаю розы красных оттенков и белоснежные лилии, - и пара цветастых пакетов. - О, ты еще здесь! - произносит Алекс с таким искренним восторгом, что я мгновенно ощущаю точно такой же восторг, что я и в самом деле здесь, что я не ушел. - Возьми их! Держи, вот эти пакеты... Я покорно шагаю навстречу и Алекс буквально роняет часть своей ноши мне в руки, а затем попросту сваливает оставшиеся букеты на пол, в самый угол гримерки. Нежные бутоны красных роз, лилии и пушистые хризантемы мнутся, старомодная упаковка страдальчески шелестит, но Алекс переступает через длинные стебли и облегченно выдыхает. Я замечаю, что грим у него под глазами потек и теперь скулы отливают золотом. Алекс поднимает халат, отбрасывает его на диван и почти падает в кресло, закрывая лицо руками. А я стою посреди комнаты, сжимая в руках пакеты, ну чисто изваяние самому себе! У моих ног валяются цветы, которые невыносимо жаль, а я не могу оторвать глаз от Алекса, у которого сейчас очень усталый и измотанный вид. Алекс медленно проводит руками по лицу, размазывая остатки грима, и поднимает на меня взгляд. На этот раз в нем нет ни тщеславия, ни надменности... Но и той обреченной решительности из фильма тоже нет. Просто серьезный взгляд взрослого человека. - Как тебя зовут? - спрашивает он вдруг. Я немедленно краснею и отвожу взгляд. Зато упираюсь им в зеркало, в котором отражаемся мы оба: Алекс - невыносимо изящный в просторной черной рубашке и с сияющим лицом, как, должно быть, сияют фейри из волшебных сказок, и я - в своем растянутом свитере нелепой расцветки, похожей на старый ковер, и со спутанными волосами нелепого сиреневого цвета. Я опускаю голову. - Патрик, - отзываюсь я негромко. - Патрик! - радостно выдыхает Алекс и вскидывает голову, улыбаясь мне. - Прямо как принца из одной старой сказки... Помнишь ее? Ну, не важно... Алекс разворачивается на своем кресле ко мне лицом. Я все еще боюсь посмотреть ему в глаза, но невольно кошусь в вырез его рубашки. Как художник, я просто не могу не оценить изящество линий ключиц, будто вылепленных их алебастра. - Ты... можешь уделить мне немного времени, Патрик? - спрашивает Алекс, склоняя голову на бок и глядя на меня искрящимся взглядом. - Пожалуйста? Я напрягаюсь. То есть, еще больше, чем раньше. Представить не могу, зачем ему понадобился. С каждым следующим мгновением в гримерке, наедине с Алексом, лицо которого кажется прекрасной маской в зеленоватом свете лампы, мне становится все жарче. Дурацкий свитер удушает. Я бы снял его, если бы это не выглядело глупо. И если бы под ним у меня была футболка, а не только мое тщедушное тельце. - Хорошо, - отзываюсь и неловко переминаюсь с ноги на ногу. Смятый розовый бутон лежит у самых носов моих ботинок, и у меня вырывается: - Вам их не жалко? Цветы. Алекс морщится в ответ и делает изящный взмах рукой: - Присядь куда-нибудь, ради Бога... Брось к черту эти пакеты и присядь на диван. Не заставляй меня чувствовать себя неловко, я этого не люблю. Я чувствую укол раздражения. Почему он распоряжается мной, как будто я... не знаю... его фанат? Но все же аккуратно пристраиваю пакеты в угол, из одного из них высовывается пестрая коробка недешевых конфет, а сам присаживаюсь на краешек дивана. - Разумеется, мне жаль эти цветы, - говорит Алекс, пока я пытаюсь занять место на диване. - Только мне все равно некуда их ставить. Да и... они уже мертвые... Ты не думал об этом? Я слегка вздрагиваю. Его слова звучат так холодно и так жутко, что я не решаюсь возразить. Сдвинув шелестящие ткани, я присаживаюсь на краешек дивана рядом с корзиной. Меня обдает тонким ароматом цветов, заглушающим запах пудры и грима. Алекс молчит и пытливо на меня смотрит, словно ждет ответа, и я все же выжимаю из себя осторожное: - Вовсе нет. Они... они не мертвые, - и тут же чувствую, как отчаянно краснею, то ли от духоты гримерной, то ли от собственной смелости. - В самом деле? - Алекс удивленно вскидывает идеально очерченные брови. - Но ведь они уже срезанные: простоят несколько дней и увянут. Хотя не могу не согласиться, что в первые пару дней это действительно красиво. Хрупкая мертвая красота. Я хмурюсь в ответ, все еще не понимая, зачем я ему здесь? Чтобы вести декадентские философские беседы? - Но я не о том... - взмахивает изящной рукой Алекс. Наверное, он никогда не держал в руке ничего тяжелее кисти для пудры, думается мне. Хотя и женственного в нем совершенно ничего нет. - Скажи, Патрик, тебе известно, кто посылает мне те цветы, что ты возишь сюда? Я оттягиваю ворот свитера. - Нет, - отзываюсь я негромко и прибавляю зачем-то: - Я только... только получаю несколько пожеланий и собираю букет. О том, что личность заказчика - не моего ума дело, я уже не говорю. По-моему, это и так понятно. Алекс кивает, но хмурится, явно не удовлетворенный ответом. Он берет со столика телефон. смотрит в экран и откладывает его обратно. - Вот что, Патрик, - говорит он, устремляя на меня пристальный взгляд темных глаз, - в следующий раз, когда тебе поступит этот заказ, ты можешь принять его, но везти мне эти цветы не стоит. Можешь раздать их бабушкам у подъезда, можешь подарить своей девушке, можешь просто забрать себе. Но, пожалуйста, не нужно везти их в театр... Ты меня понял? Я чувствую, как во мне поднимается что-то. Как темная вода в реке после таяния снега. - Нет, - говорю я с неожиданной даже для самого себя твердостью, - простите, я так не могу. Это моя работа - привезти вам цветы. А уж потом делайте с ними, что хотите - можете сами их бабушкам раздавать. Или просто выбросить, - я киваю на смятые букеты на полу. Меня слегка трясет, и я знаю, что это заметно, но ничего не могу с собой поделать. Лицо горит, голова слегка кружится, но я добавляю, впиваясь ногтями в собственные ладони. - Вам ведь все равно, правда? Я сам не замечаю, как вскакиваю на ноги, пылая праведным гневом. Алекс смотрит на меня снизу вверх и на его красивом лице мелькает неподдельное изумление. - А мне - не все равно, - выпаливаю я. - Вы ведь не лжете своим зрителям? И я тоже... тоже привык честно выполнять свою работу! В лице Алекса что-то меняется. По нему пробегает тень, словно туча, накрывающая солнце в летний полдень. - Что ж... - говорит он, прищуриваясь и поджимая губы. - Я вас понял, молодой человек. Алекс поднимается на ноги и перешагивает через лежащие на полу цветы, чтобы опустить ладонь я мое плечо. От неожиданности я вздрагиваю всем телом, вскидывая на него взгляд. Лицо Алекса, с потеками позолоты на щеках, оказывается вдруг очень близко. - Я ценю ваше рвение, Патрик, - говорит он, глядя мне прямо в глаза. - Просто жаль времени, которое вы тратите на меня. Ведь... я все равно не прощу... Он резко осекается, опускает руку и отводит глаза. Я тяжело дышу, словно после длинного забега. От Алекса пахнет пудрой, чем-то незнакомым и сладковатым и совсем немного - потом. И я вдруг с какой-то болезненной отчетливостью вдруг осознаю, что он - реален. Что он - человек из плоти и крови, такой же, как я, а не просто изображение на экране или некий безликий актер в напудренном парике - не более, чем марионетка. Мне хочется погладить его по плечу, и я даже протягиваю руку, но в последний момент одергиваю себя и прячу ее за спину. - Да все в порядке, - говорю я негромко, с трудом справляясь с дыханием. - Мне это совсем не трудно. Мне только... жаль, что эти цветы не приносят вам радости. Алекс коротко усмехается, но его губы некрасиво искривляются, словно сами собой. Он вдруг приседает на корточки, начиная собирать разбросанные по полу букеты. - Они все ведь обожают не меня, - говорит он глухо, словно бы обращаясь к самому себе, сгребая нежные лилии в охапку. - Они все понятия не имеют, кто я такой, понимаете, Патрик? А зачем-то тащат мне эти цветы... Вместо того, чтобы подарить их кому-то другому. Я медлю, потом тоже осторожно присаживаюсь рядом с ним и поднимаю несколько букетов. Цветы измяты и изломаны, едва ли простоят хотя бы сутки, и мне жаль их почти до слез. - Вы ведь, - говорю я тихо, даже не уверенный в том, что ему нужен какой-то ответ, - многое отдаете им. Когда они «словно выпивают вас», они... чувствуют это. И хотят хоть что-то отдать взамен. Алекс громко хмыкает, решительно отбирает у меня оставшиеся цветы и поднимается на ноги. - Побудьте тут еще немного, я сейчас вернусь, - просит он и, прежде чем я успеваю согласиться или возразить, стремительно выходит из гримерки, открыв дверь носком ботинка. Я поднимаюсь на ноги и снова устраиваюсь на краю дивана. Машинально расправляя нежные бутоны ранункулюсов, я пытаюсь немного собраться с мыслями, но ничего не выходит. Я чувствую себя совершенно растерянным и обессиленным. Алекс Франт очередной раз начисто выбил меня из колеи, и я уже понимаю, что приеду сюда вновь, как только поступит новый заказ. Примчусь, как миленький. Он возвращается несколько минут спустя, уже без цветов и потеков грима на лице. Зато теперь у него очень утомленный вид. - Спасибо, что дождались меня, Патрик, - говорит Алекс, прикрывая за собой дверь, а я машинально вскакиваю на ноги. - Мне уже пора уходить, но, честно говоря, я бы не хотел отпускать вас с пустыми руками... Минутку... Он отодвигает кучу каких-то вещей в углу, и я вижу тумбочку, погребенную под ними. Алекс несколько секунд роется в ней, а потом достает большую коробку конфет. - Это вам за честный труд, - говорит Алекс, подходя ближе. Волосы у него встрепаны, под глазами - темные круги. - Только не вздумайте отказываться, иначе я обижусь... Я медлю, глядя в его утомленные глаза, и вдруг очень ясно вижу в нем военного летчика, пережившего десятки боевых вылетов, но так и не вернувшегося домой, к мирной жизни. Я моргаю, и наваждение исчезает. - Спасибо, - бормочу я, принимая коробку, и невольно прижимаю ее к груди. У меня так бьется сердце, что дрожат кончики пальцев, я чувствую, как в них пульсирует кровь. Мне хочется как-то сказать ему, как я тронут его вниманием, но я не нахожу слов, и только глупо улыбаюсь. - Что ж, тогда до встречи, мой милый, до встречи, - коротко усмехается Алекс и, опустив ладони мне на плечи, мягко подталкивает к двери. - Было приятно познакомиться, так сказать... И не успеваю я открыть рот, чтобы поблагодарить его или хотя бы попрощаться, как оказываюсь за дверью, в полутемном коридоре театра. Пару секунд я стою, прижимаясь спиной к двери, и пытаясь перевести дыхание. Меня обуревает целый вихрь эмоций, и от этого меня даже слегка шатает, как пьяного. Домой я иду пешком. На улицах темно, во влажном асфальте отражается оранжевый свет фонарей, а в лицо бьет теплый весенний ветер. Всю дорогу я думаю об Алексе и о том, кто он такой. Он был так внимателен, а потом просто выставил меня вон. И эти конфеты... Коробку я отдаю Рыбе. Растроганная, она сообщает, что завтра же купит мне кофе, но эта новость не приводит меня в ожидаемый восторг. Ночью я почти не сплю. Вместо сна я рисую Алекса Франта в армейском кителе, застегнутом на все пуговицы. Его лицо искрится от золотистых разводов, похожих на слезы. На следующий день у меня выходной. Я просыпаюсь рано, сна ни в одном глазу, но и никакой бодрости я тоже не ощущаю. На улице сумрачно и туманно. Пока греется кастрюлька с водой, я бессмысленно таращусь в одну точку, и отмираю, лишь когда крышка начинает позвякивать. Вместо завтрака я съедаю несколько конфет из коробки и выпиваю две кружки чая. В груди, в голове - странная пустота. Не спокойная и приятная, а напряженная. Словно я должен вскочить и мчаться куда-то, чтобы ее заполнить. Только к вечеру я понимаю, что хочу снова увидеть Алекса. Эта мысль немного меня пугает, но что ещё хуже - никакого благовидного предлога для этого у меня нет. Кроме разве что... Он ведь очень хороший актер. А я так давно не был в театре. Билетов на вечерний спектакль почти не осталось, и я выгребаю буквально последние деньги, даже не взглянув на название, лишь убедившись, что в ролях - Александр Франт. Я надеваю самые приличные джинсы, которые у меня есть, и светло-сиреневую рубашку, почти что в тон волосам. Некоторое время я раздумываю, стоит ли купить цветы? Но потом решительно отметаю эту мысль. Мне не хочется, чтобы он их просто выбросил. И перед самым выходом из дома, меня вдруг осеняет, и я хватаю портрет Алекса, который нарисовал ночью. Нужно купить для него рамку... И надеюсь, что этот подарок он хотя бы сперва рассмотрит. Рамку я все же не покупаю - слишком громоздко, так что просто скручиваю портрет в трубочку и перевязываю лентой. Волосы тоже стягиваю лентой в небрежный пучок. Не то чтобы я тут же стал напоминать приличного человека, но по крайней мере сделал все, что мог. Чувствую я себя совершенно по-дурацки. Успокаиваюсь только в театре. На этот раз в холле полно народу, я непрестанно верчу головой по сторонам - среди разряженных чуть ли не в бриллианты встречаются и фигуры в обычных свитерах, ничуть не лучше тех, что я ношу на работу. Наконец, звенит второй звонок, и я занимаюсь свое место в зале. Балкон почти свободен, зато в партере яблоку негде упасть. Когда гаснет свет, я тихонько перебираюсь в первый ряд и больше уже не отвожу взгляд от сцены. Так как я не удосужился почитать, какой именно спектакль идёт сегодня, то совершенно не представляю, что будет происходить на сцене. А излишне драматичное название «Безумная ночь» ничего мне не говорит. Алекс играет молодого аристократа, вернувшегося домой после нескольких лет отсутствия. Он воодушевлен, полон радости от будущей встречи с девушкой, которую любил. Но по возвращению видит, что его возлюбленная вовсе не ждет его, а принимает ухаживания одновременно от крайне неприятного и откровенно тупого генерала и секретаря своего отца... Но сюжет спектакля ускользает от меня уже в середине первого акта. Я смотрю только на Алекса, и он играет просто божественно. Я верю ему. Я верю в него. Каждая эмоция, каждая реплика кажется мне совершенно правдивой и искренней. Настолько, что в антракте я рыдаю, уткнувшись носом в рукав рубашки и тщетно пытаясь успокоиться. Благо, в перерыв балкон пустеет, и стесняться особенно некого. К концу спектакля я начисто забываю о том, что мог злиться на Алекса. Мне хочется броситься к сцене и целовать его руки, потому что никак иначе мой восторг просто не выразить. Во втором акте действо усугубляется. Герой Алекса, фамилию которого я никак не могу запомнить, отчаявшись найти понимание, как у несостоявшейся невесты, так и у других домочадцев, открыто высмеивает своих ненавистников. А те слишком занятые собой и своим узким кругозором, объявляют героя Алекса безумцем. И вот он, осмеянный и отвергнутый, читает финальный, исполненный отчаяния, монолог, во время которого я открыто захлебываюсь слезами. Я продолжаю рыдать даже во время аплодисментов, когда актеры кланяются на сцене, только делаю это уже бесшумно. Поспешно вытирая глаза, я выкатываюсь в зал, пробираясь сквозь ряды партера, мимо людей, несущих к сцене цветы, и тех, кто стремится пораньше попасть в гардероб, и тоже бросаюсь к сцене со своим несчастным свертком в руках. Если бы я не боялся опоздать, я бы обязательно переждал в уголке, чтобы немного спала краснота с лица, и дыхание вернулось в норму, но сейчас мне не до того. Какая-то часть зрителей все еще аплодирует, стоя у своих кресел. Актерская труппа кланяется, улыбаясь, кто-то из девушек вытирает слезы, кто-то собирает букеты, но мой взгляд прикован только к Алексу. На нем та самая рубашка, идеально подогнанная по фигуре, в разрезе коей я рисовал его ключицы. Я протискиваюсь сквозь толпу у ступеней, ведущих на сцену, и вдруг замираю, пораженный. Алекс стоит с противоположной от меня стороны, его лицо, точно так же, как во вторую нашу встречу, в потеках черной подводки. Он не улыбается, как все остальные актеры, не смотрит благодарно в зал. У него такое лицо, будто он тащил раненого друга сквозь линию фронта, под ливнем снарядов, и только каким-то чудом остался жив. Именно в это мгновение - я ощущаю это очень отчетливо, так же реально, как насморк после долгих рыданий или подрагивание в пальцах рук, - я влюбляюсь в него. Влюбляюсь со всей дури - сильно, безоглядно и совершенно безнадежно. Я чувствую, чувствую, как много он отдал этому залу, как много он отдал лично мне. И пусть я вымотан своими слезами и шквалом эмоций, что он заставил меня пережить, я буквально переполнен им в этот момент. И я готов целовать его руки, я готов обнять его колени и тихо сидеть так, не говоря ни слова, если он только позволит. Оглушенный силой момента и собственной влюбленностью, я замираю, как кретин, прижимая к себе портрет, и прихожу в себя лишь когда актеры один за другим исчезают в кулисах. Зал понемногу пустеет, а я все еще стою, тупо пялясь на полутемную сцену. Из-за кулис появляются рабочие, которые принимаются разбирать немногочисленные декорации. В этот момент я, наконец, вспоминаю, где нахожусь и едва ли не бегом несусь в гардероб. Потому что теперь у меня остался только один шанс отдать Алексу портрет - перехватить его у служебного входа. В гардеробе тоже почти никого нет и, забирая пальто, я с ужасом понимаю, что, возможно, уже опоздал. С другой стороны, оба раза, когда я появлялся в театре, как курьер, Алекс не особо спешил уходить. И этот факт давал мне некоторую надежду. Я каменею, одной рукой прижимая к себе пальто, а другой - немного измятый портрет. Может, он до сих пор в гримерке? Я зажимаю ленты, скрепляющие портрет, в зубах, и, на ходу набрасывая пальто, бегу по узким изломанным коридорам к гримерной. Бегу, как настоящий сумасшедший. Кажется, сбей я сейчас кого-нибудь с ног - и не заметил бы. Останавливаюсь я только у самых дверей гримерки. Они закрыты, но не на замок. Я медлю, пытаясь справиться с дыханием, но ничего не выходит. Сердце, кажется, вот-вот выскочит из груди, и я ничего не могу с этим поделать. Наконец, я глубоко вздыхаю, как перед прыжком в воду, и тихонько стучу в дверь. Мне не отвечают. Сердце ухает куда-то вниз, судя по ощущениям не просто на пол, а в подвал, в Австралию, в саму преисподнюю. Но в то же время я понимаю, что слишком далеко зашел, чтобы вот так просто взять и уйти. Я стучу в дверь погромче и поворачиваю ручку. - Простите? - голос звучит ужасно, дрожит, как заячий хвост, но я уже перешагиваю порог и застываю, как соляная статуя. В гримерке горит все та же зеленая лампа, Алекс сидит в кресле, уронив голову на руки, его плечи едва заметно вздрагивают. Но в то же мгновение он вскидывается, почти что рыча: - Пошли к черту, слышите?! Вон отсюда! Я отступаю, но вместо того, чтобы тут же выскочить за дверь, прижимаюсь к ней спиной. Стук сердца почти оглушает меня. И я просто замираю, не зная, что сказать, и стоит ли что-то говорить, и только прижимаю к себе свернутый трубочкой портрет. - Простите, - наконец, выжимаю я совсем едва слышно, и нащупываю дверную ручку. В то же мгновение по лицу Алекса словно пробегает тень. В его глазах мелькает узнавание, и он выдыхает устало, подпирая голову рукой: - Ох, это ты?.. Я думал, _эти_ уже хотят меня выставить отсюда... Я отрицательно качаю головой и медленно выпускаю дверную ручку. Не знаю, стоит ли мне остаться или тихонько положить потрет на диван и уйти, чтобы не мешать ему. Так сто я так и стою у дверей и тереблю в пальцах немного растрепавшуюся ленту. - Там - никого, - говорю я негромко. - Я совсем никого не встретил. Даже уборщиков нет... Я умолкаю, завороженно глядя на зеленоватую тень волос, падающую на его лицо и словно расчерчивающую ее надвое. Я уже знаю, что буду рисовать ее сегодня ночью. Благо, завтра мне не нужно рано вставать. - Ненавижу, - выдавливает Алекс тихо, каким-то по-детски открытым жестом размазывая тушь по лицу. - Ненавижу всю эту мелочную свору мудаков, думающую только о том, как набить свой карман! Они продали театр, продали сам дух искусства... Не знаю, о ком он говорит. Относится ли это к режиссеру, который выходил на поклон вместе со всеми, или к кому-то еще, кто стоит за постановкой - понятия не имею, как вообще _создают_ спектакли. Но сейчас мне так хочется его утешить. А я совсем не знаю, как это сделать. Мне ужасно страшно. Кажется, одно неверное слово, и он обрушится на меня, растопчет, просто _пригвоздит_ своим гневом к полу. Так что, не говоря ни слова, я медленно подхожу к нему ближе, ощущая себя ужасно нелепым и неповоротливым в этом пальто, и снова замираю. - Мне кажется, - говорю я очень тихо, - дух искусства все еще здесь. Я не... не особенно разбираюсь в театре и... но я чувствовал его сегодня. Когда вы были на сцене. Я плакал, - смущенно признаюсь я и тут же краснею так, что вспыхивают уши, - как ребенок плакал, честное слово. Никогда ничего подобного не чувствовал. Алекс вскидывает голову, глядя на меня цепко, с каким-то болезненным интересом, от которого мне становится еще более неловко, чем раньше. - И ты туда же, да? - вдруг хмыкает он, искривляя губы в горькой усмешке. Мне тут же становится ужасно неловко, почти стыдно за свою выходку, какую-то совершенно неуместную откровенность, неизящную и нелепую, о которой никто меня не просил. Я невольно отступаю на шаг и почти шепчу: - Извините. Меня слегка тошнит и чувство такое, словно я вот-вот снова расплачусь. Так что я привычно опускаю голову, только собранные в пучок волосы не спешат спасать меня от окружающей реальности. - Я только хотел... хотел отдать вам вот это. Можете выбросить, если хотите. Это ничего... Я подаю ему свернутый потрет, но ждать, пока он примет его, слишком мучительно, так что я неловко и нервно кладу сверток на заваленный всякой всячиной столик у зеркала. - Извините. Я пойду... - Постой! - Алекс вдруг вскакивает и кладет руку мне на плечо. Я вскидываю голову и оказываюсь с ним лицом к лицу, как тогда, в мой последний визит. - Как тебя?.. Ах да, юный принц Патрик... Значит, ты сегодня пришел сам, без... посланий? От того, что он так близко, у меня напрочь отнимается язык. Я чувствую сладковатый запах пудры и мускуса, и как медленно кружится голова. - Сам, - отзываюсь я немного невнятно. - Очень хотелось вас увидеть... - и тут же испуганно добавляю: - На сцене. А лицо уже нарывается кровью, от осознания _что_ я только что тут ляпнул. Ну какой же идиот непуганный! - П-простите, если вам неприятно то, что я тут сказал. Я просто... Меня правда очень проняло и... Я не хотел вас обидеть. Алекс шумно вздыхает и выпускает мое плечо, едва заметно улыбаясь. Что он там думает, мне неизвестно, но душа на всякий случай уходит в пятки. - На самом деле, я рад, что тебе понравилось, - говорит он уже более уравновешенно. - Прости, что наорал на тебя. Я... я всегда неадекватен после спектаклей, особенно после этого. Здешние уже знают и почти не трогают меня. Снисходят к чудачествам «звезды», понимаешь? Хотя какая из меня, к черту... Алекс возвращается к столику и едва ли не падает в кресло. - Я так устал, сиреневый принц... Я не знаю, почему он зовет меня так странно. Откуда тут взялся какой-то принц? Но это звучит так нежно, что я млею. И совершенно теряю представления о реальности. Где здесь графин я уже знаю. Наполнив стакан водой, я осторожно присаживаюсь на корточки рядом с Алексом, глядя на него снизу вверх. - Почему вы не хотите поехать домой? Принять ванну, поужинать и лечь спать? - спрашиваю я тихо. - Вам станет легче, честно. Он аккуратно вынимает стакан из моих пальцев. - Это... не твое, - начинает он довольно сурово, но тут же громко вздыхает и закрывает лицо свободной рукой. - Прости... Наверное, потому, что дома мне точно будет не на ком срываться... Алекс презрительно фыркает, не отнимая ладони от лица. - Видишь, маленький мой, я совсем не идеален... Я не знаю, почему он обращается ко мне так нежно, зато я чувствую, как сладко сжимается что-то в груди. - Все в порядке, - отзываюсь я негромко и не могу сдержать улыбку. - Может, вы хоть чаю хотите? Или... чтобы я ушел, - добавляю я осторожно. Алекс проводит ладонью по лицу и отставляет стакан на столик. Небрежно берет в руки какой-то полупрозрачный флакон и салфетку. Я медленно сглатываю, глядя снизу вверх, как двигаются его тонкие изящные пальцы, смывая потекший грим со щеки. - Хочу, чтобы люди перестали видеть во мне то, чего нет, - тихо говорит Алекс, но не успеваю я открыть рот, чтобы возразить, как он продолжает, - но тебе правда лучше уйти, Патрик. Не стоит... не стоит приходить ко мне. Хорошо? У меня внутри все сжимается. Я медленно поднимаюсь на ноги. Кажется, одно неосторожное движение, и слезы просто выплеснутся через край, как чай из чашки. - Извините, - произношу я по привычке и отступаю к двери. - Хорошо... Каждое слово стоит отдельного усилия. Я уже и забыл, как бывает больно. Казалось, самое страшное - попасть секатором по пальцу. Уже коснувшись ручки двери я замираю. Я чувствую себя очень глупо и в то же время... Боль придает мне странную решимость. - Вы - актер, Алекс, - произношу я, глядя на покрытую паутинкой трещин краску на двери гримерки, - люди видят то, что вы им показываете. Не дожидаясь ответа, я вскакиваю за дверь и почти бегу до самого выхода. Надеюсь, что портрет он просто выбросит, не разворачивая. Плакать я начинаю уже на улице. Домой я снова иду пешком. Уже давно стемнело, накрапывает мелкий дождь, город пахнет выхлопом и теплой влажной землей. Снег почти совсем сошел, только на теневой стороне улиц, куда не добирается солнечный свет, то тут, то там попадаются снежные островки, черные и ноздреватые, жесткие, как старая губка, целый век провалявшаяся под ванной. В мокром асфальте отражается свет фонарей и неоновых вывесок. Все это я начинаю замечать далеко не сразу. Первые полчаса я бреду почти наугад, захлебываясь слезами, и даже тихонько подвываю. Срываю с волос дурацкую ленту и сиреневые пряди тут же прячут меня от мира. Так я могу спокойно прорыдаться. Полностью отдаться своей боли. До моего дома далеко. Я живу в маленькой трехэтажке на окраине, почти возле самой промзоны. Пешком до нее - не меньше двух часов. Туда я добираюсь уже ближе к полуночи. За это время я успеваю окончательно прореветься и даже немного взять себя в руки. Сильнее всего ранит непонимание - у меня всегда так. Почему он меня выставил? Так безапелляционно: не приходи ко мне. Почему? Что я сделал? Ведь всего за мгновение до этого он обращался ко мне так нежно. От этих мыслей к горлу снова подкатывает всхлип, и я с трудом заталкиваю его назад, поглубже в глотку. Не нужно было мне вообще туда приходить. И портрет этот дурацкий. Надеюсь, он просто выбросит его, не разворачивая, месте с теми цветами, что безжизненной кучей лежат в углу его гримерки. Ему наплевать на такие вещи. Ему плевать и на эти цветы, которые все еще живые, что бы он там ни думал. Они лежат там, на полу, смятые и истоптанные, и источают боль, шепчут о ней на своем цветочном языке. Говорят, растения, даже срезанный салат в холодильнике, могут сообщать другим растениям об опасности посредством... каких-то штук. Я не очень хороший ботаник, на самом деле. И читал об этом давно. Но запомнил отлично - цветы живые и они могут говорить, когда им плохо, даже если их уже давно срезали и поставили в вазу. Алексу на это, разумеется, плевать. И на портрет, я уверен, тоже. И на всех вокруг него. По крайней мере - на меня. Мои слезы беспокоят его немногим больше цветочных. Значит, нужно прекратить об этом думать - и дело с концом. Но не думать не получается.