Камни в холодной воде

Цвет глаз у моей любви, Как камни в холодной воде

      Это лето было последним, которое Лия могла провести в «Тайге»: она перешла на пятый курс специалитета, и в дальнейшем ей, в общем-то, не было особого смысла приезжать на научно-исследовательский стационар. И без неё в университете хватало лихих и трудолюбивых студентов, которые в воде ледяной не плакали и в огне почти не горели. Да и какой смысл приезжать, если на следующий год, а Лия в этом не сомневалась, Вадима Борисовича в «Тайге» точно не будет. Его и в этом-то году пустили туда на полевой сезон только по старой дружбе и потому что слишком много студентов, в числе которых была и Лия, попросили за него.       Увы, от увольнения любовь учеников спасти не могла.       Лия осталась в «Тайге» после основной четырёхнедельной практики, как поступала и в прошлые года. Она считала дни до того момента, когда стационар опустеет и останутся только немногочисленные вдохновлённые исследованиями люди. И тогда тихие рассветы над росными заливными лугами, пение утренних птиц и скошенная трава на большой поляне у бревенчатых домиков станут не просто базой для практики, а личной Нарнией Лии.      Ведь не все студенты, да и преподаватели могли оценить, в полной мере прочувствовать первозданную красоту располагавшейся на берегу темноводной реки «Тайги». С головой окунуться с спартанский быт и по собственной воле остаться на весь полевой сезон, истратив на утренние обходы, проливные дожди и вечера при свечах каникулы.         Если бы потребовалось, Лия провела бы в «Тайге» вечность. С Ильинским. Что она и намеревалась сделать, растянув июль, август и сентябрь на бесконечные мгновения.       Две недели назад она смотрела вслед удаляющемуся «трумэну», в кузове которого, точно воробьи в гнезде, сидели студенты общей практики. Их две недели в «Тайге» миновали. В городе они мигом забудут об утренних обходах, дежурствах на кухне, сборе гербария, растопленной бане и купаний на песчаной косе. А Лия будет помнить. Всегда. И во что бы то ни стало продлит это волшебство.

***

      Жаркий июльский день подходил к концу, а по Ильинскому было видно, что он уже истомился, ожидая приезда Дружинина — своего друга-профессора, а по совместительству научного руководителя Лизы Баклановой, первокурсницы, которая приехала после практики — получать новые знания в полевых условиях.       — Мы будем сегодня играть? — спросил Вадим Борисович, стоя возле ещё тёплой печки с дымящейся сигаретой в руке. И, обращаясь к Лизе, добавил: — Умеешь играть в преферанс?       — Нет, — ответила, видимо, удивлённая таким вопросом Лиза. — А что, вы хотите меня научить? — она устремила на Ильинского пристальный взгляд больших серо-зелёных глаз.       Лия почувствовала лёгкий укол ревности. Она не могла допустить, чтобы Ильинский научил Лизу играть в преферанс. Уж лучше она сама сядет за стол. Чуть слышно кашлянув, она нахмурилась и быстро произнесла:       — Вадим Борисович, а можно я тогда с вами сяду играть? Если, конечно, вы возьмёте меня обратно в клуб. Ну пожалуйста! — она искательно улыбнулась.       — Раздавай карты, — усмехнулся, щелчком пальцев выбрасывая окурок, Ильинский.       Лия довольно улыбнулась. Сегодня она планировала играть хорошо, несмотря на значительный перерыв. Поэтому она подождала, пока Ильинский и мальчики — Андрей Борисов и Эдик Кандаков — её друзья-однокурсники рассядутся по обе стороны длинного обеденного стола, и, звонко щёлкнув колодой, принялась раздавать карты.       Рядом с Ильинским примостилась Лиза, которой Вадим Борисович сначала пытался объяснить правила игры, но потом бросил это дело — в карты ему сегодня не везло. Лия прекрасно видела это по «горке» в преферансе, которая, вместо того, чтобы уменьшаться, как это обыкновенно бывало, неуклонно росла.       Видимо, именно поэтому Лиза вскоре потеряла интерес к игре и ушла на обход по ловчим сетям для птиц, которые надо было проверять каждый час, к радости Лии, поскольку сети были её заботой.       Вообще за неполный день, что Лиза провела на стационаре, она не сделала толком ничего полезного — даже партию образцов с анализом хромосом умудрилась запороть, хотя методика там была легче некуда.       Лия очень надеялась, что Бакланова сможет ходить вместе с ней по сетям и приносить птиц — вставать две недели подряд в шесть утра и совершать ежечасные обходы, параллельно готовя еду, было для неё тяжеловато. Поэтому Лия с радостью приняла предложение Анны Максимовны обучить Лизу азам орнитологии.       Пока Лиза справлялась неплохо, но как-то вяло, без огонька — однако справлялась, а большего Лие было и не надо — работа идёт, птицы живы, а у неё есть лишние пару часов на то, чтобы элементарно поспать.       Как выразился Эдик, Лия временами ест, иногда спит и постоянно работает.       А Ильинскому в карты по-прежнему не везло. Было понятно, что он уже проиграл Андрею, а вот выиграют ли у Ильинского Лия или Эдик, было пока неясно. Лазарева подозревала, что она уж точно проиграет, но не так сильно, как Эдик — в преферанс она играла определенно лучше Кандакова.       — Идиот! — вдруг горестно хлопнул по столу картами Ильинский. — Пропустил её, — он указал на десятку пик.       — Кто идиот? — поинтересовалась Лия, наблюдая за ним с лёгкой улыбкой.       — Я, — расстроенно махнул рукой Вадим Борисович. — Кто же ещё.       Лия хотела пошутить — сказать, что полку полудурков прибыло, но сдержалась — за такое её точно выгнали бы со стационара без права на возвращение. Хотя, возможно, Ильинский бы посмеялся — он же и придумал эту шутку, когда на общей практике охарактеризовал уровень умственных способностей студентов. Эдик и Андрей шутку оценили бы точно.       Поэтому Лия не стала острить, а вместо этого сказала:       — Как думаете, господа, когда приедет Дружинин — до включения генератора или после?       — Думаю, что до, — отозвался Ильинский, раздавая карты. Он выглядел расстроенно. Впрочем, решила Лия, когда он проигрывает, то всегда расстраивается.       — Тогда такой вопрос, — Лия посмотрела на свои карты. Сегодня ей везло — восемь «червей» было ей обеспечено, — играем до приезда Дружинина или пока не станет темно? — Лампочки на кухне не было во избежание ночных посиделок неаккуратных студентов общей практики.       — А что раньше случится, до того и сыграем, — ответил Ильинский, продвигаясь к Лие и беззастенчиво забирая у неё карты.       Она хотела было запротестовать, что она сама легко сыграет такой удачный расклад, но прикосновения прохладных пальцев Ильинского были так приятны, что она сдалась без боя и покорно отдала карты — в конце концов, пусть Вадим Борисович сыграет хорошую игру. Хоть и не на своих картах.       — Ну ничего, — задорно произнесла Лия, глядя на то, как Ильинский сбрасывает карты в колоду после первой удачной игры, — не везёт в картах, повезет в любви, — это было сказано просто так, абсолютно без намека на что-либо, хоть до Лии потом и дошло, как эти слова, наверное, прозвучали для Вадима Борисовича, тем более, что произнесла их она.       Игру закончили уже в полутьме, когда чтобы подсчитать, кто кому остался должен и кто у кого выиграл, понадобилось низко склоняться к листочку с записями. Как Лия и предполагала, Ильинский проиграл Андрею и выиграл у неё и Эдика, но с до смешного маленьким отрывом.       Берег реки зарос ивняком, в котором стояли паутинные сети для ловли птиц — тонкие, чёрные и невесомые, полностью оправдывающие свое название. Поэтому когда Вадим Борисович ушел на обход береговых сетей, Андрей, блаженно улыбаясь, произнёс:       — Вот сейчас я доволен. — Он радостно и торжествующе посмотрел на Лию. — А вот нечего было раньше времени начинать психологическую атаку и мурлыкать себе под нос песенку, что все очень хорошо.       — Ты тоже давай, не сильно зазнавайся, — засмеялась Лия. — Что в следующий раз хочешь сделать — оставить его в минусе?       — Именно, — кивнул Андрей, — и ты мне в этом поможешь.       — А не боишься, что нас потом придушат во сне? — пошутила Лия. — Сам знаешь, как он к проигрышам относится.       — Он мальчик взрослый, — возразил Андрей, наливая себе чай — почти такой же терпкий, как и у Ильинского, — пора привыкать, что не все бывает так, как хочется ему. А то как выиграет, так сразу начинается веселье и втаптывание в грязь.       — Так он всех партнёров растеряет, — заметила Лия, отпивая кофе. — Ты вот обиделся в прошлый раз.       — А чего он начинает метание кала? — ответил Андрей.       — И то верно, — согласилась Лия, прекрасно знакомая с этой чертой Ильинского — пусть шутливое, но унижение оппонентов или партнеров по игре, если он чувствовал, что ему везёт, или же кто-то совершал простительную глупость.       Именно поэтому Лия и не смогла весь прошлый сезон и половину этого играть с Ильинским в преферанс — она просто терялась, когда Вадим Борисович начинал острить и подшучивать над её умственными способностями и умением играть. Лия не так хорошо, как он, запоминала карты — это да, но Ильинский играл в преферанс сорок лет, а Лия — полтора года, из которых полгода она просто наблюдала за игрой.       После нескольких неудачных игр в начале прошлого полевого сезона и появления за карточным столом Андрея, Лию «исключили» из «клуба». Об этом она не раз едко напоминала Ильинскому, на что тот делал вид, будто не понимает, о чём речь, или притворялся глухим. Пару раз она робко просилась обратно, но ей в этом было отказано — почему, так и осталось неизвестным.       Поэтому Лия была очень удивлена, когда сегодня, через год бесплодных попыток, её снова позвали играть, лишь только стоило ей попросить. Ильинский почти что пригласил её сам, хотя Лия, которой, в принципе, уже и не очень нужна была игра, пошла на партию только оттого, что не хотела, чтобы Ильинский учил играть Лизу.       Какое-то чувство собственности не позволило ей допустить это, а гордость заговорила вместо неё. И Лия пошла играть. Причем довольно удачно — она не сильно проиграла Ильинскому и Андрею, и даже выиграла у Эдика. День определённо удался.

***

      Как и вчера, Лия не услышала шума мотора Дружинина. Вениамин Григорьевич просто неожиданно появился на кухне — низком деревянном строении с четырьмя большими окнами и двумя дверьми, где Лия, Андрей и Эдик готовили себе при свете фонариков и догорающего солнца картошку, которая, звонко треща и стреляя каплями масла, жарилась в сковороде.       — Вениамин Григорьевич, — произнесла Лиза, радостно улыбаясь, — я по вам скучала, — она смотрела на Дружинина с обожанием и весельем и, как показалось Лие, даже игриво.       Что-то в том, как Дружинин смотрел на Лизу, не понравилось Лие. Слишком много было в этом взгляде желания — такого Лия никогда не видела в глазах Ильинского по отношению к ней самой.       — А уж как я скучал, Лизонька, — усмехнулся Дружинин, поправляя большие очки в простой оправе и глядя на Бакланову снизу вверх — ростом он не вышел. — Хорошо тебе тут? — он едва заметно провёл рукой по плечу Лизы.       Сомнения Лии превратились в уверенность.       — Я посмеюсь, если Дружинин с Ильинским сядут бухать, а девочка будет танцевать голая на столе, — пошутила Лия, перемешивая картошку. И уже громче добавила: — Вадим Борисович, будете картошечку? С салатиком.

***

      На последний обход — в половине одиннадцатого вечера — Лия ходить откровенно боялась. И если раньше она убеждала себя, что бояться, в сущности, нечего, то сейчас, когда в округе рыскала лиса, её страх стал вполне реален. Умереть молодой в двадцать два года от бешенства — приятного мало, и Лия очень удивлялась, что Ильинский упорно игнорировал опасность, исходящую от рыжей бестии.       И вот Лия шагала в темноте, стараясь ступать бесшумно и осторожно, не шелестеть лишний раз высокой травой, едва заметно колыхавшейся, когда Лия проходила по протоптанным тропинкам, раздвигая заросли. Раньше она ходила без света — мало ли что могло показаться из тьмы густого высокотравья, то теперь она крепко сжимала в одной руке фонарик, а в другой увесистый дрын — перестраховка не помешает.       Внизу в ивняке тихо плескалась речка Тайгинка, а стаи водоплавающих птиц шелестели в зарослях рогоза по берегам. Тонкие рваные полоски тумана, залёгшие в низинах ещё на закате, начали расползаться, и, когда Лия вышла за ворота стационара, то почувствовала себя ёжиком в тумане — вокруг, куда ни глянь, простирался молочно-белый густой дым, который, казалось, обволакивал своими клубами не только Лию и стационар, но и весь мир.       Она быстро и ловко шла по тропинкам, а узкий луч света, испускаемый фонариком, прорезал завесу тумана, играя отблесками в мелких каплях воды, висевших в воздухе. Если бы Лия не была одна и шла бы без дела, она, вероятно, полнее бы прочувствовала и оценила окружающую её красоту нетронутой тайги и ночной природы, но она вышла в туман с определенной и четкой целью — проверить, не попался ли в сети какой-нибудь незадачливый дрозд, большеглазая сова-сплюшка или молодой глупый соловей.       Впрочем, Лия была уверена, что на этом обходе никого в сетях не будет — ни у неё за воротами, ни у Эдика на берегу. Она вообще хотела попросить Ильинского перенести последний обход с половины одиннадцатого на десять — не так темно ходить. А следовательно, не так страшно.       Возвращаясь в лагерь, Лия уже прокручивала в мыслях слова, которые она скажет Вадиму Борисовичу: «Вадим Борисович, давайте перенесем последний обход на десять. Птиц и так нет, хоть ходить не так темно будет». К тому, что Ильинский ей откажет, Лия была более чем готова — все предложения по изменениям Вадим Борисович воспринимал в штыки. И ещё обижался, когда новшество работало — к этому Лия тоже привыкла, иногда это даже забавляло.       Вспоминать веселые моменты с Ильинским — что может быть лучше?       Поглощённая приятными мыслями, Лия уже живо представляла себе шутливую перепалку с Вадимом Борисовичем. Поэтому она была очень удивлена, когда не нашла Ильинского в его домике — ни в маленькой, ни в большой комнатах его не было. Озадаченная внезапным исчезновением — Ильинский вечером выходил мало, Лия направилась в лабораторию орнитологии, но и там его не оказалось.       Вдруг она вспомнила, что волноваться не о чем — скорее всего, Ильинский отправился к Дружинину — наступила ночь, а значит табу на употребление алкоголя снято. В окнах бревенчатого домика горел свет, а дверь была чуть приоткрыта — из щели высовывался край белой тюлевой занавески.       Лия быстро прошла по тропинке и, легко взбежав по ступенькам невысокого крыльца, постучала в приоткрытую дверь.       — Да, да, — раздался весёлый и, как показалось Лие, несколько суетливый голос Дружинина, — войдите.       — Вениамин Григорьевич, — произнесла Лия, открывая дверь и подныривая под занавеску, — вы не видели Вадима Борисовича? А то я его не могу найти... — Лия хотела сказать ещё что-то, но слова застряли в горле.       Дружинин был в домике не один. В глубоком оранжевом кресле сидела, закинув ногу на ногу, Лиза. Её светлые русые волосы были собраны в хвост и переброшены через плечо. Она смотрела на Лию сквозь большие очки-стрекозы, и Лазарева легко читала в её глазах веселье и некий вызов, приправленный превосходством.       «Что за хрень?» — промелькнула у Лии мысль, когда она за несколько мгновений оценила обстановку в домике.       На маленьком столике расположились колбасная нарезка, переложенная сыром — дорогим и твердым. Запотевшая бутылка водки бросала мелкие отблески на апельсины и яблоки, красиво разложенные в фарфоровой тарелке. И Лия не сомневалась, что у Дружинина припасено ещё. В крайнем случае, Ильинский всегда может развести спирт. Словом, все было готово к масштабной пьянке.       «И блядству, — мрачно подумала Лия. — Впрочем, это дело Дружинина...»       Её сердце остановилось. Только сейчас она поняла, что это не посиделки для двоих. Для троих. И этим третьим будет Ильинский.       «Боги мои, — сердце словно сдавило железной рукой, выкручивая жилы и выжимая кровь, — пусть Ильинский посидит немного и уйдёт, а Дружинин развлекается со своей шалавой».       — Вадим Борисович вышел, — весело, всё с той же странной суетливостью, ответил Дружинин. — За ножом. — Как-то незаметно он оказался рядом с Лией, тесня её к выходу.       — Тогда пойду, поищу его, — с этими словами Лия шагнула назад и оказалась за занавеской. В голове у неё стоял шум от гулких ударов крови, напряжённо бежавшей по артериям.       Происходило что-то непривычное, и она это чувствовала.       Нужно было всё же найти Вадима Борисовича, поэтому Лия, взяв себя в руки, направилась к лаборатории орнитологии — своему домику по совместительству. Вдруг за время её отсутствия он успел прийти туда.       Едва показались ярко освещённые окна лаборатории, она сразу поняла, что Ильинский там — стоит, склонившись над журналом с ежедневными отчётами. Лия торопливо взбежала по крыльцу и, мгновенным взмахом руки отодвинув занавеску, оказалась в домике.       — Вадим Борисович, — быстро, как будто стараясь опередить что-то, проговорила она, — птиц нет. Давайте перенесём обход с половины одиннадцатого на десять? — Лия умоляюще посмотрела на Ильинского, желая отнюдь не ответа по работе. Только бы он посмотрел на неё, улыбнулся ей, что угодно, чтобы развеять терзающие её сомнения.       — Да, хорошо, — нетерпеливо бросил Ильинский, рассеяно перебирая пальцами страницы журнала.       Лия хотела было спросить у него, надолго ли он на посиделках у Дружинина, но не смогла произнести ни слова. В горле пересохло, а удары сердца оглушали. Тяжело дыша, чувствуя, как пылают щёки, Лия посмотрела в глаза Вадиму Борисовичу. Тот едва заметно встрепенулся и повернулся к ней, бросив на Лию быстрый взгляд, отчего по телу Лазаревой пробежал холодок.       Было в этом взгляде какое-то порочное веселье и исступленное желание. Лия никогда не видела у Ильинского таких горящих глаз, и от этого ей стало не по себе. Что такого произошло за те пятнадцать минут, что её не было? Что ему сказал Дружинин? Эти вопросы, словно стая испуганных птиц, кружили у неё в голове.       В этот момент послышалось шуршание травы — кто-то быстро шагал к домику. Не успела Лия открыть рот, чтобы спросить, кто там, как занавеска над входом приподнялась, и в лабораторию зашёл Эдик.       — Вот нож, Вадим Борисович, — чуть запыхавшись, произнёс он, проводя пальцами по чёрным волосам, — как вы и просили. — Он выжидающе посмотрел на Ильинского, который молча принял у Эдика нож и, даже не поблагодарив, вышел из лаборатории.       Сердце Лии пропустило удар. Ей показалось, что на самой границе слышимости раздался треск — это рушился, разлетаясь на миллионы осколков, её мир. А она стояла в этих медленно падающих осколках и не понимала — за что Ильинский так с ней?       Лие не хотелось кричать.       Хотелось только выскочить за Вадимом Борисовичем в ночь, догнать, схватить за руку, остановить, но Лия не сдвинулась с места.       Она не станет устраивать сцены. Да и повода, в сущности нет, — лишь её неоправданные надежды и неоцененная забота.       Но...       Разве мало было ему того, что каждый раз, когда он приходил на кухню, его ждала полная тарелка вкусной еды и кружка прохладного терпкого чая? Разве противно ему было надевать чистые, только что выстиранные рубашки, которые Лия бережно и с любовью приносила ему, аккуратно сложив?       И хоть при любых проявлениях заботы он ворчал и вредничал, но глаза его при этом задорно блестели, а хитрый прищур и шуточки говорили Лие больше, чем любые слова.       И теперь все это хрупкое счастье, все отношения, пленявшие её своей воздушностью, рассыпались в пыль, не оставив после себя даже смазанного серого следа — их пепел унесло ветром, бурей, что поднялась в душе Лии, лишь только Ильинский скрылся за домиком.       Пока она его видела, она ещё могла держаться, ещё была надежда на то, что он обернется, улыбнется, как улыбался обычно — несколько игриво и добро, и позовет её с собой. Лия знала, что поблагодарила бы и отказалась, но было бы выказано главное — уважение. А он просто взял и ушёл. Даже не позвал с собой, даже не попытался. И если бы его ждал один Дружинин, то ещё можно было бы понять, но то, что в кресле сидела Лиза, нельзя было ни понять, ни простить.       Будь на месте Вадима Борисовича Саша Малиновский — Лия даже не удивилась бы — Саша не пропускал ни одной девушки, но то, что Ильинский вот так просто отправился к Дружинину и его шлюхе, было выше её понимания. Всё то, что она любила в своем научном руководителе, вся его стойкость и харизма — всё разваливалось буквально на глазах, и Лия понимала, что спасти Ильинского сейчас может только чудо.       А её спасти не сможет даже это. Она не воскреснет, как Лазарь.       Из-под дождя пробивающих навылет осколков, ранивших сердце и душу, её вытащил Андрей.       — Ну как вам, товарищи? — произнес Борисов.       Лия встрепенулась и повернулась на голос. Главное не потеряться в своем горе, иначе дороги обратно она не найдёт.       Серебряный ключ утратил свою силу, ониксовый Селефаис обернулся ледяной пустыней на плато Ленг, зелёный Ултар разлетелся по ветру, словно листья, а искрившиеся воды реки Скай стали тёмными и маслянистыми — словно зловещие омуты подземного мира.       Страна Снов превратилась в мир кошмаров, из которого Лия не видела выхода. Ей, как и Рендольфу Картеру, серебряный ключ принёс лишь страдания.       А Андрей тем временем продолжил говорить:       — …если бы он просто пошел бухать с Дружининым вдвоем, это было бы нормально. Без студентов, так без студентов, хер с ними. Это ладно. Но если берёте с собой девочку, то потрудитесь пригласить остальных, как это делалось всегда — годами, десятилетиями. — Он на мгновение остановился передохнуть, а затем продолжил: — Само собой, мы бы тактично отказались — ну поговорят Веня с Вадиком о старых временах, выпьют пару бутылок водки — и спать, пусть хоть в обнимку — всё равно. Но девочку с собой — это пиздец. И ладно Дружинин — он человек одинокий, и такое от него в принципе ожидаемо, да и на стационаре он гость, но Ильинский...       — В любом случае, — как можно более сухо и отстранёно произнесла Лия, — что сделано, то сделано. Теперь у него новые друзья. — Она с ненавистью посмотрела в стену, за которой через полянку располагался бревенчатый домик.       — Тебе сейчас, наверное, больнее всего, — заметил Эдик, болтая в кружке принесённый с собой чай.       — Почему это? — вскинула голову Лия. Меньше всего ей сейчас хотелось откровенничать.       — Ну ведь вы с Борисычем... — начал было Эдик, но тут же замолчал. Видимо, понял, что сейчас говорить не стоит.       — Ничего, — отрезала Лия, — у нас с ним не было абсолютно ничего. Преподаватель и студентка — всё в рамках приличия, — это прозвучало как откровенная ложь, но по-другому Лия просто не могла.       — Уж от кого-кого, а от него я подобного не ожидал, — закончил Андрей. Лие показалось, что он при этом как-то чересчур внимательно посмотрел на неё. Или ей просто показалось?       — Может, он посидит там немного и уйдёт? – произнесла Лия и сразу же поняла, насколько наивно это звучит.       — Куда уж он от Лизоньки уйдёт? — с сарказмом ответил Андрей. — Это, может, его последний шанс, — он явно хотел добавить ещё что-то, но вдруг замолчал.       Лия уже хотела было спросить, чего это он, но вдруг поняла, что её трясёт. Она подняла испуганный взгляд на Андрея. Борисов тщательно делал вид, что смотрел в другую сторону.       Вежливый, криво усмехнувшись, подумала Лия, а вслух произнесла:       — Так или иначе, а это его дело. Свой выбор он сделал. — Она резко отвернулась, приоткрыв дверь своей комнаты. — Спокойной ночи, — и захлопнула дверь прямо перед мальчиками.       Оставшись одна, Лия обессиленно повалилась на кровать. Боль душила её, раздирала на куски, а холод в груди словно замораживал изнутри.       — Какая мне разница, — зажмурившись и сжав кулаки так, что ногти до крови впились в кожу, исступлённо прошептала Лия. — Какая мне разница. Какая мне разница. Какая. Мне. Разница?!       Она пыталась убедить себя, что ей всё равно, но понимала, что врёт сама себе. Ей есть разница, и ещё какая. Хотя... А были ли у нее и Ильинского какие-то отношения? В сущности, вдруг поняла Лия, она не имеет ровным счётом никакого права требовать от Вадима Борисовича верности. По сути, что у них было? Невесомые объятия, эфемерные поцелуи и золотая цепочка в подарок. Записка о Стране Снов... Не более чем игра.       — Да и кто я ему, по сути? — прошептала Лия, прислоняясь пылающим лбом к прохладному стеклу окна. — Не более чем работящая студентка, лошадка для пахоты. Не сестра, не жена, — и от осознания того, что это — правда, стало ещё больней.       С ней случилось то, о чем говорил Ханрасэн¹ — абсолютное отчаяние.

А снег идет молча Снег идет над темной землей Птица Сирин над моей головой Что ты мне скажешь?