Камни в холодной воде

Как жизнь разбивает И надежды, и мечты.

      Трясущимися руками Лия вынула из пустой пачки половину сигареты «Captain Black» — недокуренную заначку, оставшуюся с первых четырёх недель практики. Губы дрожали от холода и боли, которые, словно зверь, раздирали душу ледяными когтями, но она всё же упрямо сжала фильтр.       Спички нашлись быстро, но отсыревшие и плохие. Зажглась, полыхнув мгновенным огнём, только четвёртая.       Лия сделала затяжку, отчего на похудевших и ставших впалыми щеках образовались ямочки, а тонкая полукруглая морщинка, окаймлявшая губы, натянулась. Сладковатый приятный дым — не то, что его «Western» — заполнил рот и лёгкие, обволакивая язык терпким вкусом. Сделав ещё одну затяжку, она выпустила из ноздрей струйки дыма, тут же начавшие расплываться густым ароматным туманом.       Лия прикрыла глаза и, сжав коричневую сигарету, принялась вслушиваться в ночную тишину.       Перед глазами живо вставала картина, разрушившая всё: ярко освещённая комната нового бревенчатого домика, Дружинин с масляной нехорошей улыбкой суетливо, будто в предвкушении веселья, выпроваживает её за дверь, а в глубоком оранжевом кресле, закинув ногу на ногу, сидит Лиза, уставившись большими глазами сквозь стёкла очков на Лию. Её всегда бесил этот взгляд — то ли бессмысленный, то ли задумчивый, с нотками высокомерия и презрения.       Дешёвая рисовка и пустота — теперь понятно, как девочке Дружинина доставалось участие в грантах.       И если на личную жизнь Вениамина Григорьевича Лие было, в общем-то, плевать, то улыбка профессора, которая как в зеркале отражалась на губах Ильинского, когда он сжимал, словно кинжал, нож, принесённый из кухни Эдиком, резанула Лию в самое сердце. В голове птицей билась одна мысль, один вопрос — почему? Ведь всё было хорошо, нет, просто отлично!       Да, о чувствах Ильинский больше не говорил, но все его жесты, взгляды, долгие прикосновения, как бы случайные касания кончиками отросших пепельных волос локонов Лии, когда они склоняли головы, тихо беседуя — всё это не предвещало беды, а наоборот, отводило её.       И в один миг всё рухнуло. Любовь стала пеплом, а предательство горячей искрой упало на опоры моста, соединявшего Вадима Борисовича и Лию. Она даже как будто чувствовала запах горящего дерева, к которому примешивался какой-то едкий смрад, больно щипавший глаза.       «Кто-то сжёг все мои надежды и мечты», — подумала Лия, безучастно глядя на тлеющую в пальцах сигарету.       К ней вдруг пришло осознание того, что курить в лаборатории запрещено. Криво усмехнувшись, Лия поднялась со стула и, чуть надавив раскрытой ладонью на дверь, вышла на улицу. На небе ярко светили звёзды, а в окнах домика напротив горел свет.       Лия на мгновение прикрыла глаза, стараясь расслышать, о чём там говорят, но тут же пожалела об этом — показалось, что она уловила тихий смех. Не открывая глаза, она сделала ещё одну затяжку.       В этот момент смех в бревенчатом домике стал как будто ближе, а в следующий миг дверь распахнулась, и на улицу выскочила Лизонька с распущенными волосами и в нижнем белье. Впрочем, Лия могла ошибаться, и на Баклановой вовсе не было одежды.       Уголок губ Лии дёрнулся, а с кончика сигареты упал на траву пепел. Ничего не слыша за колокольными ударами сердца, она изогнула бровь и посмотрела на Лизу, уже успевшую обратить на неё мутный от алкоголя взгляд серо-зелёных глаз. На лице Баклановой отразился страх, смешанный со смущением, хотя Лия сильно сомневалась, способна ли эта шлюха на смущение.       Лиза коротко ойкнула и быстро заскочила обратно в домик, захлопнув за собой дверь, но Лия всё же успела разглядеть в проёме сидевшего к ней боком Ильинского.       Сигарета выскользнула из ослабевших пальцев и, рассыпая искры горящего пепла, упала в траву. Последняя надежда рухнула.       Лия осталась одна.       Слушая гулкие удары сердца, готового проломить рёбра, она сошла с крыльца и на негнущихся холодных ногах сделала несколько мелких шагов в сторону бревенчатого домика. В зарослях, обступавших стационар со всех сторон, послышался тихий шорох, а от реки донёсся как будто плеск воды.       Лия безучастно подумала, что даже если сейчас она наткнётся на лисицу, уже больше недели шнырявшую вокруг лагеря, то не будет против. И в этот момент, когда она уже была готова подобрать ивовый дрын, который мальчики принесли ей в качестве оружия, из домика раздался негромкий — на самом пределе слышимости, приглушённый стенами и расстоянием голос Ильинского, говорившего нежно и успокаивающе:       — Не переживай, Лиза, всё хорошо будет.       Эти слова стали для Лии последним ударом кисти, как говорил Остап Бендер.       Сердце забилось мелко и часто, и с каждым его ударом Лия замерзала всё больше. Она обессилено опустилась на сырое от росы крыльцо, протяжно скрипнувшее, и спрятала лицо в ладони. Хотелось плакать, но слезы не шли. Хотелось выть, но голос не повиновался. Оставалось только сидеть, раскачиваясь из стороны в сторону, и сухо всхлипывать в тщетной попытке выплакать душившие её слёзы.       Из домика послышался непринуждённый заливистый смех — должно быть, Лизоньке было отчего-то приятно. От чего — даже не хотелось думать.       При мысли о Лизоньке и о том, что с ней, здесь и сейчас, в десяти метрах от Лазаревой сидит Ильинский, Лию передёрнуло. Воображение живо нарисовало несколько картин разной степени пикантности и отвратительности. Лизонька сидит на коленях у Дружинина, закинув ножки на Ильинского, а Вадим Борисович улыбается, довольно щурясь.       Лия почувствовала, что её сейчас стошнит. Сразу же вспомнилось, как Ильинский хотел праздник, да ещё укорял её и мальчиков, что они скучные и непьющие. Что ж, свой праздник он получил. Вот только какой ценой?       — Сегодня в городе праздник, — прошептала одними губами Лия, — сегодня в городе пьют, как дышат.       «Какого же цвета камни в холодной воде?»       Слова одной песни потянули за собой строки другой. Воспалённое сознание, зацепившись за слово «праздник» услужливо и ехидно подкинуло фразу совсем из другой оперы:       — Винтовка — это праздник. Всё летит в пизду.       «И то верно, — подумала Лия, — всё пошло по пизде. И Ильинский продался за неё же. А ведь говорил, говорил, что не стал бы требовать от меня такого. Что он уже не в том возрасте. Получается, всё это было враньём?» — и, оскорблённая и потерянная, она резко поднялась с крыльца так, что закружилась голова, и ей пришлось ухватиться рукой за дверь.       Металлическая полоска на дереве вдруг напомнила ей об оружии и о том, как деревянный приклад удобно ложится в руку.       — Вот только винтовки у меня нет, — с горечью усмехнулась Лия, проведя кончиками дрожащих пальцев по прохладному металлу.       Винтовка. Мысль обожгла усталый мозг, прошлась, словно пламя, по истощённому сознанию. Мысль была шальная, жуткая и реальная. Лия дёрнулась и отвернулась от дьявольского домика и уставилась невидящими глазами в пустоту тумана, который рваными полосами стлался в низинах.       Винтовка на стационаре была. Вернее, у дяди Паши — сторожа-казака, была не совсем винтовка, а карабин, но это сейчас не имело значения. Важно было лишь то, что оружие стреляло автоматными пулями.       По телу Лии словно прошёл электрический разряд, и она резко повернулась, всматриваясь в темноту, где горел свет в маленьком окошке домика сторожа. Шёл чемпионат мира по футболу, так что, скорее всего, дядя Паша был уже мертвецки пьян, а значит, забрать карабин не составит труда — Горский, когда напивался, становился весьма небрежен, да и ключи всегда хранил на видном месте, считая, что чем ближе положить что-то важное, тем меньше вероятность, что это украдут. И, надо сказать, что теорема о сохранности работала хорошо — за все три года пребывания на стационаре Лия ни разу даже и не вспоминала, что у дяди Паши есть огнестрельное оружие.       С гулко бьющимся сердцем, чувствуя, как вязкая слюна наполняет пересохший рот, Лия, медленно ступая, чтобы не споткнуться, зашагала к домику сторожа. Она не стала брать фонарик: ни к чему светиться. Она не думала, что готова пойти на убийство — она просто шла за карабином. Ей мучительно, до боли в пальцах, хотелось почувствовать в руке тяжесть оружия, которое означало одно — власть.       Лие нужно было как-то отвлечься. Мысли проносились в голове, словно стая синиц — быстро, крикливо, раздирая своими маленькими коготочками её сердце и душу, но не задерживаясь надолго. Голосистыми соловьями летели воспоминания об Ильинском — хорошие воспоминания, такие, гревшие ей душу всё время, пока шум мотора лодки Дружинина не возвестил о начале конца.       Она вспоминала, скользя резиновыми тапочками по мокрой траве, как Вадим Борисович улыбался ей, как его руки — большие, прохладные и нежные — дольше, чем когда-либо, задерживались на её маленьких ладонях. Как она, засыпая на ночных посиделках, прижималась к нему, положив голову ему на плечо, и как тепло, волшебно и радостно было тогда на душе.       Теперь это всё было мертво — руки замараны, объятия заняты, а сердце растоптано. Теперь Лия, поскальзываясь, шла за карабином.       Унесённая воспоминаниями, она даже не заметила, как оказалась рядом с домиком сторожа. Единственная комната была залита ярким светом, в сарае рядом тарахтел генератор, а три сторожевые собаки спали — на ужин у них была жирная щука, привезённая Дружининым.       Лия осторожно, стараясь не разбудить ближнюю собаку — чёрную Стрелку, — прошла под окном и перемахнула через стонущее крыльцо — словно перелетела. Горе и злость на несправедливость придавали ей сил.       Стараясь не дышать — даже сердце, казалось, билось через раз, Лия, аккуратно ступая, чтобы не скрипели доски пола, зашла в комнату домика Горского.       Как она и предполагала, дядя Паша успел охолостить полторашку разведённого спирта и сейчас спал на своей панцирной кровати. Единственным бодрствующим обитателем домика был большой белый кот, который сидел возле тёплой печки и смотрел на Лию огромными горящими глазами.       Беззвучно усмехнувшись, Лия посмотрела на кота и приложила палец к губам. Под пристальным взглядом Тёмки она повернулась к дверному проёму и, приподнявшись на цыпочках, пошарила ладонями на полочке над косяком. Пламенной искрой полыхнуло осознание, когда пальцы коснулись полированного дерева приклада и металла ствола — она нашла.       Мгновение спустя Лия уже сжимала в руках карабин.       Осторожно, стараясь не шуметь и не задеть оружием дверной косяк, Лия приподняла карабин. Перенесла его через притолоку и, затаив дыхание, прижала к себе. Половина дела сделана — осталось только найти патроны.       Положив карабин на пол, Лия снова встала на цыпочки и запустила руки в содержимое полочки. Шероховатый картон, за которым угадывался металл, сказал Лие о том, что она на верном пути. Как это похоже на дядю Пашу — хранить автоматные патроны в картонной коробке на полке над дверью. Это же не патроны для ружья — на уток охотиться. Это вещь посерьёзней. Впрочем, Лие оставалось только сказать спасибо.       Сняв с полки коробку, она положила её к себе в карман. Лия уже наклонилась, собираясь поднять оружие с пола и уйти, как вдруг дядя Паша зашевелился на кровати. Лия замерла, боясь дышать или двинуться, а Горский просто сел на кровати и, глядя неожиданно ясными глазами прямо на неё, глухо произнёс:       — Лилька, — на мгновение ей показалось, что дядя Паша абсолютно трезв, — не глупи. Молодая ещё. Всё будет потом.       — А мне нужно сейчас, — слова сами сорвались с языка, и она пожалела, что вообще открыла рот, ожидая, что дядя Паша сейчас поднимется и отберёт у неё карабин.       «Может быть, это было бы к лучшему?»       Но Горский ничего ей не ответил. Взгляд его помутился, и он, уронив голову на грудь, опустился обратно на кровать.       Когда Лия, сжимая в руке карабин, вышла из домика, дядя Паша уже спал тяжёлым пьяным сном.       Возвращаясь к домику, Лия с каким-то истеричным наслаждением ощущала тяжесть оружия в руках и с упоением прислушивалась, как позвякивают в тишине, ударяясь друг о друга, патроны. Это был сладостный звук, пьянящий не хуже спирта, но, в то же время, отдавая терпкостью и приторностью медовухи. Ноги подрагивали, а голова была ясной. Она отчётливо видела контуры домиков, выступающие из темноты, очертания деревьев и кустов, обступавших стационар плотной стеной. А в небе над ней глумливо сияли звёзды.       Подойдя к своему домику, Лия присела на крыльцо и, вытащив из кармана коробку с патронами, открыла её. Осторожно, стараясь не шуметь, она принялась заряжать оружие. Рожок на четырнадцать патронов, а у дяди Паши только тринадцать.       «Чёртова дюжина, — пронеслась быстрая, словно молния, мысль, — по четыре на каждого в домике. И ещё одна».       Для меня.       Заряжая карабин, передвигая затвор, Лия как будто наяву видела перекошенные лица Дружинина и Лизоньки и спокойное, чуть побелевшее, с тонкой сеткой морщин лицо Ильинского. Его серо-голубые глаза, пепельные волосы и рыжеватую бороду. А потом видение заволокло алым туманом цвета крови из разорванных артерий. В ушах похоронным звоном отозвался спускаемый курок, а ноздри, будто на самом деле, наполнились едким запахом пороха с примесью сладковатого, с солёной ноткой, запаха крови. Лия будто воочию увидела сердце Ильинского, которое делает последние натужные удары в раскрытой выстрелом груди.       Вспомнились слова песни: «А ночью по лесу идёт Сатана…»       «Сейчас тоже будет прогулка по лесу, — подумала Лия, вставляя в рожок последний патрон, — только в роли Сатаны буду я».       Она подняла голову и посмотрела на звёздное небо, как будто ехидно нависшее над ней.       «Смотрите на меня, пьяные звёзды. Злое лето сейчас получит свежую кровь».       В неверном электрическом свете фонарика блеснул металлический затвор.       В этот момент она услышала шаги. Кто-то быстро, стараясь не шуметь, приближался к ней. Лия выпрямилась и, опустив оружие, всматривалась в темноту. Очки съехали на нос, но сейчас это её мало волновало.       — Не надо, — раздался из темноты звонкий высокий голос Эдика. — Не делай этого, Лия.       — Эдик, не мешай мне, — Лия едва не срывалась на крик. Её била дрожь, но рука, сжимавшая карабин, оставалась тверда. — И вообще, — Лия воинственно вскинула голову, тряхнув волосами. — Автоматные патроны ещё никому не повредили! — Она знала, что говорит чушь, что делает глупость, но не могла остановиться.       Лия чётко понимала, что ей нужна помощь.       — И отсидка тоже будет твоя, — не уступил Кандаков, делая шаг вперёд. — Тройное убийство, тебя же посадят. — Его узкие тёмные глаза отражали свет так, что казались бездонными провалами, будто затягивавшими в себя Лию.       Она вдруг подумала о том, как, должно быть, сейчас выглядит: тёмные волосы растрёпаны, карие глаза нездорово блестят, словно у бешеной лисы, а побелевшие от напряжения пальцы сжимают приклад.       С губ уже почти сорвался шёпот: «Помоги мне», как вдруг рядом с ней возник из темноты, словно соткался из пыли и полос тумана, Андрей — его рыжие тонкие волосы Лия не спутала бы ни с чем.       Прохладная ладонь осторожно и уверенно легла на шею Лии, а длинные музыкальные пальцы зарылись в волосы, успокаивая.       — Он того не стоит, — произнес Андрей, продолжая перебирать её волосы, что приносило измученной Лие странное мимолётное успокоение. — Я хорошо понимаю тебя, Лия, — его голос вдруг сделался глухим, — меня тоже однажды бросили.       Лия обернулась и посмотрела на Андрея. Борисов стоял, устремив взгляд на звёздное небо. На мгновение она задумалась, кто и когда мог пройтись железными сапогами по душе Андрея, но собственное горе помешало собраться с мыслями.       — Спасибо, Андрей, — попыталась улыбнуться Лия. — И извини за истерику и вот это, — она потупилась, глядя на карабин, который всё ещё сжимала в руке.       — Не извиняйся, — ответил Андрей. — За чувства не извиняются. Ты же любишь его? — последнее слово он произнес с особым нажимом.       — Нет, — быстро произнесла Лия, понимая, что это «нет» отчётливо прозвучало как «да».       — Тогда почему ты всё ещё держишь в руках карабин? — мягко, тряхнув рыжими тонкими прядями, спросил Андрей. — Ну-ка, отдай-ка мне ружьё.       Не переставая перебирать волосы Лии, Борисов аккуратно протянул руку и, бережно проведя по судорожно сжатым пальцам Лии, забрал у неё карабин.       Когда мёртвая тяжесть оружия исчезла из руки, её снова начало трясти. Она судорожно вздохнула и размашисто провела по лицу ладонью, закусив, чтобы не взвыть от боли, рукав куртки.       — За что, Андрей? — Она умоляюще посмотрела на Борисова, ища ответ. — За что он так со мной?       — Дурак потому что, — глухо ответил Андрей. — Просрал работу, стационар, а теперь ещё и тебя. И вообще, — Борисов решительно выпрямился, — он предал не только тебя, но и всех нас.       Лия ничего не ответила, а лишь молча наблюдала за тем, как Андрей передал карабин, блеснувший на прощание, Эдику, который аккуратно взял его и направился к домику дяди Паши — вернуть оружие, а заодно выключить генератор — незачем жечь бензин.       Сердце понемногу выравнивало ритм, а дышать становилось легче. Густая чернильная тьма, обступавшая Лию со всех сторон, начала понемногу рассеиваться — забрезжил спасительный свет, указывающий на выход из положения. И выход, как ни странно, подсказал ей бензин.       — Когда приедет Малиновский? — резко спросила Лия, поворачиваясь к Борисову, всё ещё не убравшему руку с её спины.       — В среду приедет, в четверг уедет, — осторожно ответил Андрей. — Что ты хочешь?       — Я хочу уехать, — решительно произнесла Лия. — Уехать очень далеко. Мне здесь делать нечего. Вадиму Борисовичу я не нужна.

Однажды он застал тебя с Петрушкой. Заплакал и отправился за пушкой, Бегом назад и выстрелил в обоих, Лишь только кровь осталась на обоях.