Сумма не меняется

      Я — Китнисс Эвердин, я из дистрикта 12, мне 16 лет. Мой отец погиб в шахте несколько лет назад, и мне пришлось стать главой семьи. В этом году у моей младшей сестрёнки Прим первая жатва. Её имя вписано один раз, всего один раз — это даёт призрачную надежду на то, что в этом году вытянут кого-нибудь другого. Сейчас я стою на площади перед нашим Домом Правосудия, вокруг флаги Капитолия и всего Панема, миротворцы в идеально белых одеждах — всё это было бы красивым, если бы не смерть, повисшая в воздухе, если бы не Жатва, пожинающая детей.       Жатва и последующие за ней Голодные игры — наказание дистриктам за неповиновение и участие в мятежах. Более семидесяти лет назад дистрикты восстали против столицы, Капитолия, но закончилось всё это разрушением одного из дистриктов и Голодными играми, которые проходят каждый год, напоминая всем о могуществе и безграничной власти Капитолия.       Утром, когда Прим и мама ещё спали, я была в лесу и охотилась (хотя это и незаконно, но даже миротворцы смотрят на это сквозь пальцы, потому что сами иногда хотят мяса), а сейчас, после обеда, я стою со своими сверстниками на главной площади. Мы ждём, когда закончится Жатва, когда весь дистрикт будет праздновать, а в двух домах погасят свет, спасаясь от горя — у нас слово трибут приравнено к слову труп.       Рука Эффи Тринкет недолго блуждает над белыми прямоугольниками с именами в шаре девушек, она хватает один из них и зачитывает с него: «Примроуз Эвердин». Моё сердце останавливается, а воздух вышибает из лёгких словно я упала с большой высоты. Утёнок. Вижу сестру, уже идущую к сцене, её ровесницы расступаются и не смотрят в её сторону. Я срываюсь за Прим, в голове проносятся все счастливые моменты жизни, касающиеся моей сестры. Я готова. — Я добро… — начинаю кричать, уже готовая оттолкнуть Прим, но сестрёнка разворачивается ко мне. Я чувствую себя маленькой овечкой под взглядом сильного волка, в этот раз добыча я. Я — добыча маленькой и невинной Прим. — Китнисс, не надо. Ты нужна маме и Гейлу, — в глазах сестры спокойствие и уверенность. Она говорит так тихо, что я не должна её слышать, но её голос звучит у меня в ушах криком, хотя я всего лишь читаю эти слова по губам. Внезапно Утёнок оказывается слишком мудрой, самоотверженной и смелой, как отец. За защитой и опекой я не заметила, как она выросла. Мои ноги не выдерживают этих эмоций, и я падаю на колени, поднимая голову, чтобы видеть её на ступенях Дома Правосудия, замечая камеры, следящие лишь за нами. Следят. Нельзя показать Капитолию, что я слаба, слёзы — непозволительная роскошь. Они и так говорят это каждый год, забирая двух детей и возвращая гробы, внося моё имя на эти чёртовы листки каждый год в обмен на скудные пайки зерна, которых едва хватало бы на существование, если бы я не была преступником — если бы не выходила на охоту.       Весь согнанный на площадь дистрикт в оцепенении, многие смотрят на мою Прим и на меня с восхищением. В голове начинает прояснятся, поднимаюсь на ноги, но остаюсь перед группой ровесниц Прим. Меня никто не уводит — в нашем дистрикте такие события являются редкостью, и никто не знает, что со мной делать. Мне позволяют остаться и смотреть. Никто не готов был к тому, что случилось. Никто не был готов к Прим, даже её сестра.       Происходит невероятное. Мы были безразличны всему дистрикту, но мой поступок и стойкость сестры меняют всё — мы обретаем ценность. Сначала один, потом другой, а следом и вся площадь подносят к губам три средних пальца левой руки и поднимают свои руки в сторону моей сестры. Древняя традиция нашего дистрикта, иногда так поступают на похоронах. Этот жест означает признательность и восхищение, так прощаются с теми, кого любят.       Эффи на сцене выдерживает паузу и откашливается, привлекая внимание к себе. За этой маленькой трагедией и несостоявшимся добровольцем все чуть не забыли, что второй трибут ещё не выбран. Рука сопровождающей нашего дистрикта выхватывает один из белых прямоугольников в шаре с именами юношей. Пита Мелларк.       Нет. Только не он. Я не смогу желать его смерти. Нет.       Пита Мелларк — сын пекаря, их пекарня расположена на самой главной площади дистрикта, Прим водила меня туда иногда, желая полюбоваться на дивные пироги и торты для праздников — купить такой всё равно было вне наших возможностей. Но не это делало его смерть такой нежеланной, скорее я должна ненавидеть его за то, как он живет в то время, когда Прим страдает и голодает, умирает от голода. Я пытаюсь, но не могу ненавидеть его настолько, чтобы желать его смерти.       Тогда, после смерти отца, у нас уже совсем не оставалось еды, и я решилась порыскать в баках на задворках городских домов — там могло оказаться что-нибудь, что городские не стали бы есть, а мне и семье сгодилось бы для того, чтобы выжить. Когда я проходила мимо пекарни, запах свежего хлеба вскружил мне голову и приковал к месту. Я стояла, не в силах двинуться с места, наслаждаясь ароматом и теплом, сочившимся из приоткрытой двери и окон, пока дождь не превратил меня в сосульку. Опомнившись, я осмотрела мусорный бак перед пекарней, но он оказался безжалостно пуст, а вдобавок вышла жена пекаря и начала кричать, чтобы я проваливала и как ей надоел мусор из Шлака, шныряющий по мусорным бакам. Пятившись назад от бака, я увидела за её спиной светловолосого мальчика. Кажется, я видела его в школе, он мой ровесник, но имени его я не знала — у городских ребят своя компания. Его мать ушла обратно в пекарню, он ушел вслед за ней, но возможно видел, как я обессиленно прислонилась к яблоне за их свинарником. Мне хотелось просто умереть.       Спустя время раздались крики, и мальчика выгнали на улицу с криком: «Как ты мог испортить хлеб, гадёныш?! Кто теперь его купит? Скорми его свиньям». Он отламывал чёрные куски и кидал их свиньям, а я смотрела на него не отрываясь. У него был хлеб. А еще из-за алого пятна на скуле. Чем она его так ударила? Мои родители нас никогда не били. Я и представить себе не могла, что для этого должно было произойти. Он воровато оглянулся и бросил одну, а потом и другую буханку в мою сторону. И скрылся в пекарне. Я глядела на буханки и не верила своим глазам. Они были совсем хорошие, кроме подгорелых мест. Неужели это мне? Должно быть. Буханки валялись у самых моих ног. Испугавшись, что кто-то мог видеть, как все произошло, я поскорее сунула их под рубашку, запахнула сверху охотничью куртку в которой была в тот день и быстро пошла прочь. Горячий хлеб обжигал кожу, а я только сильнее прижимала его к себе — в нем была жизнь. Зачем он это сделал? Может специально. Нет. Скорее хлеб спалили случайно. Даже просто бросив хлеб, он проявил невероятное великодушие; узнай об этом мать, ему бы здорово досталось. Я не могла его понять. Я не могла понять и его мать, ударившую сына.       На следующий день я хотела его поблагодарить, но встретив мой взгляд он отвернулся, а я смутилась и не решилась к нему подойти. Мой взгляд упал на распустившиеся за ночь одуванчики, и я поняла, что нужно делать, чтобы выжить. Мне нужно в лес. Так делал отец, значит так смогу сделать и я.       И вот сейчас они стоят с моей сестрой на сцене, жмут друг другу руки, а мэр зачитывает «Договор с повинными в мятеже дистриктами», как того требуют правила Жатвы. Из них вернётся один, или они не вернутся оба, но даже зная и понимая, что от его смерти зависит выживание моей сестры, я не могу желать ему такой участи.       Капитолий снова победил, снова заставил страдать. Всех.