Сумма не меняется

      Утро начинается с громового стука в дверь нашего дома. Он и разбудил меня. Голова гудит словно вчера меня били, каждый звук отдаётся в ней звоном гонга. Касаясь своей головы, надеюсь, что это уберёт шум в ней, но этого закономерно не происходит, зато под подушечками пальцев обнаруживаются бинты. О нет, ими обмотана вся голова по периметру. Что было вчера? Где Прим? А стук снаружи всё ещё продолжается — кто-то надеется всё же на то, что ему ответят.       Ноги в тёплых носках касаются пола, я встаю, меня качает, но я упорно продолжаю идти. Стук не прекращается. Утренний серый свет подсказывает, что ещё слишком рано. Кого принесло в такую рань? Прохожу мимо гостиной и вижу дикий погром в ней. Следы крови на осколках деревянных стульев, которыми теперь можно лишь растопить очаг вместо щепы. Единственные в нашем доме, привезённые мамой после свадьбы стулья, которые вместе с платьем, одетым на мне в Жатву, напоминали о городской жизни. Их больше нет. Как и Примроуз. Стук затихает — гость услышал мои шаги или же просто сдался. Иду дальше, протягивая руки к дверному замку, вижу царапины и довольно серьёзные раны на своих руках — о нет, нет, этот погром устроила я. — Китнисс, я знаю, что ты там. Открой! Сейчас же! — За дверью Гейл. Я же вчера просила его не приходить, уйти, уйти навсегда и дать мне умереть. Как дадут умереть моей сестре. — Гейл, прости меня. Прости меня, пожалуйста, — выделяю голосом просьбу, нет, мольбу другу, — я не должна была всего этого говорить, я ужасна. — Выталкиваю из себя слова, открывая дверь. Я никогда до этого не извинялась за свои слова, мне сложно даже признать, что я была не права вчера, крича и проклиная Гейла за то, чего он не совершал, но я действительно была ужасна. — Чёрт, Эвердин, что с твоей головой?! И руками?! , — он говорит, почти кричит это, заталкивая меня обратно в дом, захлопывая нашу старую дверь. Из-за стука просыпается мама — я слышу, как она идёт к двери. Гейл рассматривает меня, видно пытаясь понять насколько всё плохо. Его не устраивает мой внешний вид — он смотрит на меня так, словно я похожа на сломанные ловушки для кроликов. Этот взгляд знаком мне, редко, но он проскакивает, когда добычи нет, а единственная надежда на еду для семьи пропадает вместе с силками, которые приходится выкидывать. — Миссис Эвердин, простите за столь раннее вторжение. Хеймитч Эбернетти прислал письмо и просил передать его вам. — Доброе утро, Гейл, ничего страшного — я всё равно собиралась вставать сегодня рано. Китнисс, тебе лучше? Голова не болит сильно? Вчера мне пришлось дать тебе слишком много сиропа, чтобы ты смогла успокоится и заснуть.       В памяти полностью всплывает вчерашний вечер, а за ним и последние несколько дней. Жатва. Прим. Парад трибутов и интервью — их мы смотрим на площади вместе со всем дистриктом. Последующие трансляции все смотрят в основном дома, но большой экран на площади уберут только после возвращения победителя в его дистрикт.

***

      Сначала был Парад трибутов — на нём трибуты предстают перед зрителями впервые после жатвы, все одеты в традиционные костюмы дистриктов или в костюмы, символизирующие деятельность дистрикта. Мы вечные шахтёры, нас вечно обряжают в комбинезоны и каски, как-то раз трибутов просто вымазали в угле и отправили голышом. В этом году наш дистрикт привлёк больше всего внимания — стилисты превзошли самих себя. Я помню, как завороженно смотрела на это чудо: Примроуз и Пита в чёрных трико, закрывающих из от шеи до щиколоток, на светлых волосах Пита пылают огнём жёлтые, оранжевые и красные пряди, а сестрёнка пылает сама — на её плечах накидка из лент, которые горят настоящим огнём. Она горит, нет, она и есть огонёк, согревающий всех вокруг, согревавший меня и маму, согревающий сейчас Пита, сестра слишком добра к этому миру. Её сосед по колеснице прекрасен, но выглядит опасным. Я бы боялась его, боялась бы за сестру, если бы не то, как он стоял чуть позади, держал сестру за руку, как он выглядел словно она — единственное, что стоит его внимания. Не знаю, что за тактику он избрал, но у него точно не будет отбоя от спонсоров. Он борется, несмотря на то, что он рыдал, как обречённый, на Жатве, а моя сестра сохраняла спокойствие — она так похожа на меня, она так похожа на отца, больше чем я хотела бы.       Интервью, прошедшее на следующий день, и стало причиной моего буйства вчера. Дистрикт 12 снова шокировал всех, шокировал в третий раз. Пита и Прим снова блистали. В этот раз они были одеты по-разному, но отлично гармонировали между собой — она в платье, делавшем её похожей на пламя свечи, он в белом брючном костюме, расшитом языками пламени по манжетам и лацканам. Интервью, как и каждый год, вёл Цезарь Фликерман с его очередным цветом волос. Сначала он спрашивал Прим. — Здравствуй Примроуз, ты выглядишь великолепно. — Спасибо, Цезарь, вы тоже выглядите отлично. Пожалуйста, зовите меня просто Прим. — Хорошо, будем друзьями? Не так ли? — Цезарь протягивает её руку, а сестрёнка пожимает её. — Отлично. Как тебе у нас в Капитолии? Что больше всего понравилось? — У вас так светло и просторно, а кухня просто восхитительна — мне особенно понравилось филе барашка. — Сестра отвечает наивно и просто, она так мила, что кто-то из зрителей в зале даже прослезился, и его показывают крупным планом. — С черносливом? О, я и сам уплетаю его за обе щеки, — ведущий шутит. Зал взрывается смехом, а тем временем он задаёт следующий вопрос. — А как тебе твой костюм на Параде? Признаюсь, что мы все были поражены. — Я тоже, Цезарь, как только я перестала боятся, что могу сгореть заживо, то поняла, что мой костюм — самое замечательное в этом мире. Огонь на мне — это Китнисс, моя сестра, которая греет и защищает меня, как и дома. Этот чудесный огонь и сейчас со мной, она смотрит куда-то на первый ряд, камеры выхватывают её стилиста, едва заметно кивающего ей, и она продолжает. — Хочешь увидеть его, Цезарь? Я покажу — вы же мой друг. — О, дорогая, конечно хочу. Это же не опасно? — он картинно вздыхает и вопросительно смотрит на Прим, та кивает ему, показывая, что всё в порядке. Для Примроуз протягивается рука, и они вместе с ведущим встают. Встав и сделав пару шагов, Прим отпускает руку и кружится. Кристаллы на её платье вспыхивают, оживляя огонь на её платье, делая из неё самой огонёк. Она заканчивает кружится в тот момент, как звучит сигнал к окончанию его времени. Цезарь прощается с ней. — Я и зрители благодарим тебя, дорогая Прим, и желаем удачи. Наше с тобой время истекло. Она благодарит Цезаря и присоединяется к остальным трибутам, которые сидят на сцене чуть позади. На сцену приглашают Пита. Они с Цезарем шутят, как старые друзья, обнюхивают друг друга пытаясь понять, кто сильнее пахнет розовым мылом, и заключают, что сильнее пахнет Цезарь — он живёт в столице дольше. — Пита, ты отличный парень. У тебя скорее всего нет отбоя от поклонниц? Есть ли та единственная, кому отдано твоё сердце? Она ждёт тебя? — Ох, Цезарь, это всё невероятно сложно, — сын пекаря становится невероятно печальным и очень серьёзным, — я люблю одну девушку всю свою жизнь. — Надеюсь чувства взаимны? — Не думаю, подозреваю, что она не смотрела в мою сторону до того, как я оказался на сцене перед Домом правосудия, а ей, как и всем, пришлось смотреть на меня. Я бы хотел победить ради неё, но не думаю, что она будет рада, если победителем окажусь именно я. Девушка, которую я люблю — сестра Огонька, — он ласково смотрит на мою сестру, она глядит на него удивлённо и со светлой грустью, понимающе, — Китнисс Эвердин, пламя, защищающее свою семью от бед. Видишь, Цезарь, как непросто? Если я вернусь к ней, чтобы сделать счастливой, то это будет слишком больно для неё. — Какая драма, Пита, какое несчастье. Узнать бы, что думает об этом сама Китнисс и её сестра, но, увы, наше время уже закончилось. Спасибо за интервью, Пита Мелларк. — Пита присоединяется к остальным трибутам. — Благодарю всех за интервью, трибуты. Спасибо всем за внимание, до встречи в эфире! Экран гаснет. Я стою на площади и не могу пошевелиться. Мама касается моего плеча, но я не двигаюсь. Китнисс Эвердин не хочет двигаться, она хочет поменяться местами с сестрой, спасти её. За меня решает Гейл. Он говорит что-то своей семье, они уходят, а он подхватывает меня на руки и уносит к нам домой. Мама идёт рядом и сочувствующе смотрит на меня. Потом, уже дома, я накричала на Гейла, заставила его убраться из нашего дома и больше не приходить, дать мне умереть. Я выставила за дверь своего лучшего друга и настоящего напарника, а потом в ярости и отчаянии разнесла гостиную, рыдала и наконец дала маме уложить себя в кровать, где меня напоили сиропом, а когда я заснула, обработали раны.

***

      Смотрю на маму и Гейла, слёзы катятся по щекам. — Мама, Гейл, простите меня. Я ужасна. Как та бойня на арене, которую они устроили, на которую они затащили Примроуз и Пита, — я рыдаю, Гейл смотрит на меня слишком понимающе, а мама… в ней я вижу сестру, но старше и прошедшую все лишения. Вчерашняя истерика вновь подступает, но я стараюсь держаться. — Китнисс, — мама обнимает меня. Эти дни снова сблизили нас. — Детка, как бы я хотела, чтобы всего этого сейчас не было. — Мы обе понимаем, о чём она, но предпочитаем далее молчать. Мы бы стояли так вечность, если бы не Гейл. — Китнисс, Миссис Эвердин, письмо. Вам нужно прочесть его. Старик не стал бы писать просто так.       Протягиваю руку в его сторону, и в мою руку ложится конверт. На нём нет никаких отметок и штампов, кроме моего имени — письмо отправлено неофициально, что сообщает мне мать, не вмешиваясь в мою борьбу с неподатливой бумагой. Мои руки дрожат от волнения и вчерашних признаний, но я всё же не рву его на мелкие кусочки в попытке открыть, достаю сложенный вчетверо лист, а вернее кусок газеты, на котором поверх статьи про интервью трибутов написано послание: «Единственный способ помочь твоей сестре — быть влюблённой, девочка, я надеюсь, что ты поймёшь в кого. К вам скоро приедут для интервью». Старый пьяница даёт мне самый невозможный совет в моей жизни. Что-то внутри меня подсказывает: никто не должен узнать о том, что Эбернетти, этот старый пьяница, которого все принимают за спившегося шута, пишет мне, поэтому я раздуваю огонь из чудом не потухших в печи углей и кидаю туда конверт и газету; пламя быстро охватывает бумагу, уничтожая слова, и на душе становится спокойней. — О, Китнисс, дорогая, мы справимся с этим, но если ты не хочешь, то… — У Утёнка нет выбора, поэтому его нет и у меня. — Гейл, я благодарю тебя за помощь, но тебя ждёт семья, — мама резко обращается к нему, не давая сказать и слова, спросить, что же мне написал Хеймитч. — Мистер Эбернетти предупредил нас об интервью и о том, что скоро приедут телевизионщики. Тебе пора. — До встречи, мне ведь действительно пора, — Хотторн выглядит непонимающим, но быстро собирается и уходит, оставляя нас одних. — Китнисс, если то, что написал Хеймитч поможет сделать что-либо для Пита или Прим, то мы должны постараться, — мама собрана и выглядит так, словно к нам в дом принесли очередного шахтёра, пострадавшего на работах, и ей необходимо спасти его, но в этот раз вместо шахтёра — её дети.