Двадцать три ночи

На берег Адриан выходит уже в сумерках — густых и жарких, напоенных запахами гибискуса и бугенвиллии. За его спиной — раскаленный дневным зноем, горящий мириадами взбирающихся по склону огней Салерно, однако Адриан видит перед собой только спокойное, уходящее куда-то за горизонт море, да яркие точки плывущих в порт кораблей. Он опирается о деревянное ограждение, почти ложась на него грудью, чтобы увидеть, как в десятках метров под ним волны бессильно бьются в каменные уступы обрыва. Так, как будут биться и завтра, и через месяц, и через сто лет. Адриан смотрит на воду и неожиданно даже для себя задается вопросом — каково было бы в нее падать? Одно, последнее усилие, короткое, пьянящее ощущение полета, и — удар. Море даже не заметит. Как, впрочем, не заметят и люди. Эта мысль пугает и одновременно кажется настолько притягательной, что он никак не может выбросить ее из головы, прокручивая снова и снова, все сильнее напитываясь ее манящей, противоестественной жутью. — А вдруг, пока будешь падать, передумаешь? Болезненное наваждение разбивается вдребезги, и Адриан резко отшатывается от перил, а непрошеный собеседник меж тем продолжает: — Только представь на секунду: ты делаешь последний шаг в пустоту и тут понимаешь, что это уже необратимо, поскольку летать ты не умеешь. А впереди — только боль... и вода, в которой ты захлебнешься далеко не сразу. Он склоняет голову к плечу, ожидая ответа, вот только Адриан, который никак не может прийти в себя, лишь молча смотрит на слишком чужеродного для улиц ночного Салерно юношу. Судя по виду, лет ему едва ли не меньше, чем самому Адриану, и, несмотря на чистый итальянский выговор, невозможно себе представить, что молодой человек с его светлой кожей и белыми волосами мог бы быть уроженцем этих земель. — Как ты?.. — сообразив, что молчание затягивается, начинает Адриан. — Будто нужно много ума, чтобы догадаться, — юноша пожимает плечами и с легкостью вспрыгивает на тонкое ограждение, беспечно усаживаясь спиной к зияющей бездне. — Увидел тебя еще в Садах Минервы. Ты бродил там с таким потерянным видом, что у меня даже сомнений на твой счет не осталось. — Ты следил за мной?! — Адриан хмурится, однако его собеседника, кажется, обвиняющий тон нисколько не смущает. — Ну, надо же мне за кем-то следить, чтобы не заскучать окончательно! — он разводит руками, и Адриан, глядя на это, испытывает мгновенный укол ужаса. — Слезай оттуда, пока не свалился, — слова слетают с губ прежде, чем он успевает себя остановить, однако юноша в ответ лишь весело фыркает. — Не находишь, что из твоих уст это звучит очень забавно? — интересуется он, скрещивая руки на груди и принимаясь, ко всему прочему, еще и болтать ногами. — Как тебя зовут, воплощение заботы? — Меня зовут Адриан. И, Бога ради, прекрати это делать, наконец! — Ты действительно ищешь смерти, Адриан? — пропустив просьбу мимо ушей, спрашивает юноша. — Какая дивная ночь! Столько звезд, столько ароматов, столько возможностей. Вся она — твоя, только руку протяни, а ты хочешь от всего отказаться? Подчеркнуто неторопливо его странный собеседник осматривает окрестности, а затем вновь устремляет на Адриана полный любопытства взгляд, и на того накатывает странное чувство… узнавания. Словно он видел этого юношу прежде, но так давно, что успел начисто позабыть, где и когда. — Не от чего отказываться, — просто говорит он, отворачиваясь, и добавляет: — Эти возможности — для других. А у меня ничего нет. — Неужели? — в певучем голосе слышна усмешка. — А вот мне кажется, что кое-что все-таки есть. То, без чего все остальное — бесполезный хлам, который тебе не пригодится. — И что же? — скептически интересуется Адриан. — Жизнь, разумеется! — юноша качает головой, словно искренне удивленный недогадливостью и, отчасти, даже тупостью собеседника. — Мало того, что ты и понятия не имеешь, каким бесценным сокровищем обладаешь, так еще и избавиться от него намерен. Честное слово, даже золото, выброшенное в выгребную яму, по сравнению с этим — не великое расточительство. — Сокровище, говоришь? — Адриан желчно усмехается. Он сам до конца не знает, было ли это короткое затмение разума чем-то серьезным, или всего лишь минутным проявлением слабости, однако тон юноши кажется ему обидным. — Что ж, я бы охотно посмотрел, как бы ты радовался, если бы у тебя было такое же! Вместе с окончанием учебы для него, кажется, закончилась и сама жизнь, которую он то ли украл, то ли взял взаймы у кого-то более успешного. Уж к чему другому, а к долгам Адриану было не привыкать. Узнав, что ему выпадает возможность стать стипендиатом университета Салерно — возможность, о которой мечтали сотни, если не тысячи таких же сирот без гроша за душой, как он! — Адриан был твердо уверен, что все его лишения и беды, делимые на двоих с теткой, остались в прошлом. Все то немногое, что было у сестры его матери, она вкладывала в будущее племянника, твердо уверенная, что это лучшая инвестиция из возможных. Они рассчитывали, что Адриан сумеет, наконец, вытащить из долговой ямы их обоих, вот только в одночасье тащить стало некого и некуда. Тетка умерла, когда Адриан только-только начал третий год своего ученичества, не оставив ему в наследство ничего. Даже крыши над головой. Дом и все его содержимое было перезаложено столько раз, что сбиться со счета не составляло труда. Так что за стены университета Адриан вышел бездомным, не имеющим за душой ничего, кроме смехотворной суммы, которой хватало либо на еду, либо на ночлег. Никому, в сущности, не нужным и совершенно не представляющим, куда идти и что делать дальше. — И что, это — все? — молча слушавший его откровения юноша отбрасывает за спину длинные, вьющиеся волосы и, прежде чем Адриан успевает сказать хоть слово, спрыгивает со своего «насеста». По другую сторону ограды, на иззубренный край уступа шириной едва ли в половину ладони. Пара опасно небрежных шагов над пропастью — и вот уже в лицо оцепеневшего не то от неожиданности, не то от ужаса Адриана внимательно и оценивающе смотрят глаза, в глубине которых плещется интерес и…веселье? — Дай-ка я на тебя посмотрю... Хм… Ну, вот что! С тобой, пожалуй что, двадцать три ночи. — Что? — не в силах отвести взгляда от странно красивого лица юноши, переспрашивает Адриан. — Мое предложение, — поясняет тот. — Начиная с этой минуты. Дай мне двадцать три ночи, и я докажу, что ты ошибаешься. — А если нет? — Адриан и сам толком не понимает, почему продолжает этот разговор. Ни один здравомыслящий человек не станет выслушивать подобного долее минуты. И уж точно ни один здравомыслящий человек не станет рассматривать столь нелепые и даже двусмысленные предложения всерьез. Тем не менее, есть во взгляде юноши нечто, не дающее Адриану развернуться и уйти. — Эти волны будут биться о берег и завтра, и через месяц, и через сто лет, — юноша понимающе усмехается. — Если решишь вернуться на этот обрыв снова, они все еще будут там, внизу. Был ли ты хотя бы раз счастлив по-настоящему, Адриан? Если нет, тогда, тем более, соглашайся. Двадцать три ночи. Ни одной больше, но и ни одной меньше. Ты сам только что уверял, будто жизнь не стоит того, чтобы пытаться ее прожить. Так что же терять, когда у тебя ничего нет? — Да кто ты такой и что тебе за забота? — Адриан все еще пытается заставить себя прислушаться к голосу разума, но с каждой секундой это получается у него все хуже и хуже. — Люблю летние ночи, — отвечает юноша так, словно это и есть исчерпывающий ответ на все вопросы. — Они полны неизъяснимого очарования, правда? Особенно здесь, на юге. В такие ночи не хочется оставаться одному, и я хочу, чтобы кто-то разделил их красоту со мной. Так почему бы этим кем-то не стать тебе? Впервые встречаю голубоглазого итальянца! Откуда ты родом, Адриан? — Из Неаполя… — по инерции отвечает тот, однако тут же возвращается к своим подозрениям и настороженно уточняет: — Что ты имеешь в виду под «разделить»? — Только то, чего ты сам захочешь, — юноша хмыкает и, взглянув куда-то поверх Адрианова плеча, добавляет: — Ну так что? Думай быстрее, потому что нами уже заинтересовалась местная жандармерия. И Адриан, словно загипнотизированный, кивает, точно зная, что соглашаться ни в коем случае нельзя. Позади раздается резкий окрик, и в ту же секунду его запястье обхватывают тонкие, странно холодные пальцы. — Отлично! — восклицает неведомо каким образом очутившийся по его сторону ограды юноша, и сквозь темноту Адриан ясно видит его улыбку. — А теперь... побежали! И не подумав выпустить его руку, молодой человек срывается с места так стремительно, что топот полицейского за спиной Адриана становится неразличим, заглушенный свистящим в ушах ветром.

***

Порой Адриану начинает казаться, что он все-таки сошел с ума. Или в тот вечер все же сделал роковой, последний шаг с обрыва, и все происходящее с тех пор — не более, чем яркое, реалистичное видение. Однако знать правду ему не хочется: если Герберт и был видением, то Адриан желает, чтобы это видение не исчезало как можно дольше. Просыпаясь, он жалеет лишь о том, что июльский день тянется слишком долго, а еще в нем подспудно зреет опасение, что сумерки останутся все так же пусты. К закату это тянущее беспокойство достигает своего пика, и Адриан не может заставить себя перестать вскидываться на каждый шорох, с нетерпением вглядываясь в удлиняющиеся тени. Но Герберт появляется всегда. Легкий и беззаботный, сияющий улыбкой так, словно в мире не существует ни бед, ни горя, ни самой смерти. Впрочем, со временем Адриану начинает казаться, что для Герберта и впрямь не существует ничего, с чем он не был бы способен справиться с той же легкостью, с какой балансировал на перилах хлипкой ограды над пропастью. Стоило Адриану, отдуваясь после воистину сумасшедшей гонки по узким, круто забирающим вверх улочкам Салерно, напомнить, что у него почти нет денег и ему даже негде переночевать, как ни капли не запыхавшийся Герберт фыркнул и, нетерпеливо взмахнув рукой, объявил эту проблему «пустяком». «Спорим, что через пару часов у тебя уже будут ужин и ночлег?» — спросил он и, не дожидаясь ответа, повлек Адриана за собой куда-то в сторону городской окраины. Не останавливаясь ни на мгновение, он втащил своего спутника в забитый народом прибрежный ресторанчик, из числа тех, что были по карману даже не самым платежеспособным клиентам. Безошибочно угадав в немолодой женщине за стойкой хозяйку заведения, Герберт о чем-то коротко переговорил с ней, а затем, повернувшись ко все еще ошарашенному скоростью, с которой сменялись вокруг него места и события, Адриану, радостно сообщил, что «синьора Джулия согласна дать тебе кровать в задней комнате и кормить, при условии, что ты будешь ей помогать! Ну, не здорово ли?! Начинаем прямо сейчас!» Адриан не знает, в чем причина, но по сравнению с другими Герберт кажется удивительно легким — и при этом стремительным, до краев переполненным жизнью. Нередко он, как и в тот, первый вечер, вместо того, чтобы подождать, пока Адриан закончит работу, присоединяется к нему. И глядя, как Герберт, закатав рукава белой рубашки, пружинистой, танцующей поступью за считанные минуты обегает заполненный людьми зал, Адриан ловит себя на мысли, что не может перестать любоваться ловкостью, с которой тот лавирует между тесно стоящими столами. Синьора Джулия Герберта обожает. Как, впрочем, и завсегдатаи заведения. И Адриан не может, да и не хочет их в этом обвинять — он и сам уже не понимает, как можно остаться равнодушным к его очарованию. Очарованию человека, живущего так, как будто завтра не наступит вовсе. Герберту совершенно чуждо смущение. Сидя на краю барной стойки, он громко распевает песни — на итальянском, французском, немецком, английском и еще паре незнакомых Адриану языков, — и его чистый, по-юношески звонкий голос заставляет людей улыбаться. А еще он очень быстро заражает своим странным, деятельным безумием молчаливого и стеснительного от природы Адриана. После того, как ресторан закрывает свои двери, вся посуда и полы вымыты, а сама синьора Джулия, пожелав им доброй ночи, отправляется спать, начинается самое интересное — Герберт хватает Адриана за руку и тащит прочь. Адриан никогда не знает, куда именно они отправятся на сей раз, но спрашивать нет смысла. «Понятия не имею, — неизменно отвечает Герберт. — Вокруг столько всего! Придумаем на ходу». Адриан прожил в Салерно большую часть своей сознательной жизни и никогда не считал его особенно интересным местом. Однако Герберт, едва ли сам обращая на это внимание, безжалостно ломает Адриановы представления о городе. Вместе они гуляют по крышам, купаются в теплой черной воде Тирренского моря, срывают крупные, солнечно-желтые абрикосы в чужих садах, и руки Адриана даже утром все еще сладко пахнут их мякотью. Герберт может замереть перед маленьким уличным оркестром на ночной ярмарке, заслушавшись его веселой, незамысловатой мелодией. А затем пуститься в пляс, увлекая Адриана следом, и к их ногам, звеня по мостовой, сыплются мелкие монетки, сверкающие, точно рыбья чешуя. Однако Адриан видит перед собой лишь Гербертово смеющееся лицо в облаке развевающихся волос цвета вызревшего льна, и глаза — такие же голубые, как и его собственные. Эти глаза завораживают, и, если смотреть в них слишком долго, голова начинает кружиться, словно от хорошего, легкого вина. А еще они чем дальше, тем сильнее кажутся Адриану знакомыми. С первыми лучами солнца он возвращается под крышу ресторана синьоры Джулии с гудящими от усталости ногами, мокрыми волосами и карманами, полными морских раковин и медяков. Абсолютно счастливым. Адриан не знает, в какой именно момент перестает иметь значение тот факт, что Герберт — мужчина. Но, когда он впервые тянется к Гербертовым губам, ему кажется, что на свете нет ничего более естественного. Мелкие волны лениво накатывают на пустой песчаный берег, смывая сдвоенную цепочку их следов, от мокрых волос Герберта пахнет морем, и в его глазах плещется отражение звездного неба. Герберт отвечает на поцелуй так уверенно, будто ожидал чего-то подобного с самого начала. А возможно — и вправду ожидал. Бледные ладони скользят по спине Адриана, и в голове у того остается лишь блаженная, звонкая пустота. Он полностью теряется в новых ощущениях, и, когда Герберт утягивает его за собой, опрокидывая на ворох их брошенной на берегу одежды, Адриану и в голову не приходит возражать. Он ждет неизбежной в таких случаях боли, готовый заплатить эту цену. Однако ее нет, и Адриан даже успевает смутно изумиться — все то, что ему известно о физике человеческого тела, утверждает, что он непременно должен испытывать не самые приятные ощущения, но вместо этого каждое движение Герберта вызывает лишь новый, острый всплеск удовольствия… И Адриану делается все равно. В голове мелькает мысль о том, что кто-нибудь запросто может их увидеть, и в то же мгновение его уха почти касаются прохладные губы. «Так пусть завидуют», — словно прочитав его мысли, шепчет Герберт, и Адриан, полностью согласный с этим, тихо застонав, целует его в плечо. После они оба молчат. Адриан лениво смотрит на подернувшееся тусклой, предрассветной дымкой небо над горизонтом, думая о том, как преступно коротки южные ночи. Уткнувшийся в изгиб его шеи Герберт длинно вздыхает, и спина под Адриановой ладонью судорожно напрягается. «Что-то не так?» — с беспокойством спрашивает он, пытаясь заглянуть Герберту в лицо, но тот, резко отшатнувшись в сторону, отворачивается. А когда все же смотрит на Адриана, на губах его играет легкая, беззаботная улыбка. «Представь себе только — пальцы на ноге свело! О, знаю-знаю, это совсем не та подробность, которой стоит делиться, если не хочешь испортить всю романтику… но с тебя станется выдумать за меня версию гораздо более ужасную. Что мне не понравилось, например, — Герберт хмыкает и, подавшись вперед, с отчетливой нежностью проводит кончиками пальцев по его щеке. — Ты прекрасен, Адриан. Запомни и никогда не смей ни забывать, ни сомневаться в этом. Впрочем, торжественно обещаю — пока я рядом, я, так и быть, возьму на себя почетную обязанность освежать твою память». С этого момента ночи для Адриана становятся еще короче — жаркие, наполненные долгими поцелуями и лихорадочным шепотом, они затягивают его в свой сверкающий водоворот, ни на мгновение не позволяя остановиться. Передышку ему дарит только день, и, выполняя свои, в сущности, совсем несложные обязанности, Адриан все чаще начинает задумываться. Герберт всегда говорит много и с упоением, однако Адриан не знает о нем ничего. Он понятия не имеет, откуда Герберт родом, не знает, где тот проводит дни и почему неизменно исчезает с рассветом. Ни его прошлого, ни его настоящего, ни его будущего. Почти ничего, кроме имени. Когда Адриан наспех ужинает, Герберт сидит напротив, однако, несмотря на многочисленные уговоры синьоры Джулии, никогда ничего не ест и не пьет. Даже ворованные абрикосы Адриан всегда ест один. Герберт явно очень хорошо образован, и Адриан почти уверен, что он происходит из богатой и, возможно даже, знатной семьи, однако, наблюдая, как ловко тот обращается с метлой и немытой посудой — начинает в этом сомневаться. «Настоящий аристократ должен уметь все! Так говорит отец. И, если бы ты его хоть раз увидел, ты бы понял, что спорить с ним — себе дороже»,— отвечает Герберт, когда Адриан все же задает ему вопрос, и это единственная оговорка о его собственной жизни, которая не дает Адриану окончательно утвердиться в подозрении, будто бы Герберта и вовсе не существует на свете. Будто с закатом он просто сгущается из воздуха и растворяется в небытии с первыми лучами солнца, чтобы в сумерках вновь обрести материальное тело. Тело, которое Адриан сжимает в своих объятиях каждую ночь, словно пытаясь отсрочить наступление утра. А вот о самом Адриане Герберт говорит куда охотней, нежели о себе. Слушатель из него просто великолепный, такой, что Адриан и не замечает, как сам рассказывает ему все больше и больше подробностей. Даже тех, которыми, как он думал, не станет делиться никогда и ни с кем. О своей жизни в стенах университета, о тетке, о беспросветной бедности, из-за неуемной любви прадеда к картам три поколения назад постигшей некогда богатый род его матери, вынужденной выйти замуж за неаполитанского торговца, в одночасье разорившегося на нечистоплотных сделках. И по мере того, как Адриан выговаривается, ему как будто становится легче. Герберт слушает очень внимательно и перебивает лишь единожды за все время, зато весьма странным образом — прямо посередине рассказа Адриана о матери, в наследство от которой ему и достались те самые редкие среди итальянцев голубые глаза, Герберт принимается звонко хохотать. «Что смешного?!» — оскорбленный его реакцией, вспыхивает Адриан, впервые задумываясь о том, чтобы зарядить Герберту кулаком в нос. «О, прости! — все еще продолжая усмехаться, тот примирительно вскидывает вверх ладони. — Поверь, никакого отношения к твоей истории мое веселье не имеет. И в мыслях не держал оскорбить тебя или твою покойную матушку. Я всего лишь еще раз убедился в том, что судьба обладает очаровательным чувством юмора, Адриан. И вот над этой ее шуткой, право, невозможно не посмеяться! Ах, как жаль, что я не могу рассказать ее тебе до самого конца… — запрокинув голову, Герберт щурится на ночное небо и негромко добавляет: — Так уж вышло, что об Этингейрах я, некоторым образом, наслышан. И тем забавнее, что ты оказался одним из них. Надо же... и до Италии добрались, скажите на милость. Босыми и нищими… Мой тебе совет, Адриан: когда все это кончится, скопи немного денег и поезжай в Австрию. Там у тебя наверняка отыщется родня. А кровь, даже по нынешним временам, все еще кое-что да значит». Адриан в ответ лишь неопределенно кивает, понимая, что ровным счетом ничего из сказанного не понял. Однако переспрашивать бесполезно — Герберт лишь в свойственной ему манере отшучивается в ответ, и к теме причуд судьбы они больше никогда не возвращаются. Им и без этого есть о чем поговорить. С Гербертом Адриан впервые начинает чувствовать время — ощущать, как минуты складываются в часы, а часы, проплывая мимо, собираются в сутки, и под завесой всепоглощающего счастья в нем начинает зарождаться страх. Адриан принимается считать дни, которые прежде тратил без оглядки, и, чем меньше их остается, тем сильнее становятся приступы ужаса, тем откровеннее делаются срывающиеся с его губ признания и тем крепче смыкаются вокруг Герберта его руки. Адриан, как может, гонит эти мысли прочь, однако, стоит Герберту в очередной раз исчезнуть, как в голове его звучит брошенная там, на обрыве, фраза: «Двадцать три ночи. Ни одной больше, но и ни одной меньше». Однако Адриану нужно больше. Гораздо больше.

***

— Ты ведь говорил не всерьез, правда? — О, ты же меня знаешь! Я — само воплощение серьезности, — Герберт фыркает и, бросив на Адриана лукавый взгляд, уточняет: — Так о чем речь? — О двадцати трех ночах, — Адриан почти ненавидит себя за те умоляющие нотки, что поневоле проскальзывают в его собственном голосе. — Ведь эта ночь не последняя, правда? — Ах, ты об этом…. Нет. Это тот воистину редкий случай, когда я не шутил. Адриан останавливается так резко, словно на пути у него неожиданно выросла невидимая стена. Он до самого последнего мига не хотел задавать этот вопрос. И до самого последнего мига отчаянно надеялся, что Герберт давно уже переменил правила их своеобразного договора. — Это нечестно! Ты не можешь просто так взять и уйти, как будто... как будто ничего этого не было! — голос срывается на крик, и ушедший на несколько шагов вперед Герберт оборачивается, глядя Адриану в лицо. Низко висящая над горизонтом огромная луна заливает берег светом, немногим хуже палящего итальянского солнца. Она серебрит макушку стоящего по щиколотку в морской воде юноши, так что кажется, будто от самих его волос исходит ломкое, призрачное сияние. — Могу и уйду, — его голос звучит спокойно. — Ты ведь знал об условиях с самого начала. Так нужно, Адриан. Я не могу объяснить, поэтому просто поверь, хорошо? — Нет, не «хорошо»! — яростно восклицает Адриан, руки которого против воли сжимаются в кулаки. Он чувствует себя обманутым. — Кому это нужно? Кому?! Герберт оказывается рядом так быстро, что на секунду Адриану кажется, будто тот каким-то образом переместился на эти проклятые, разделяющие их несколько шагов одним движением. Руки Герберта ложатся ему на плечи, и, запрокинув голову, Адриан видит голубые глаза, в которых нет и следа обычного веселья — только все та же мягкая уверенность. Этот слишком понимающий, слишком взрослый взгляд совершенно не идет его юному лицу. — В первую очередь — тебе, — привлекая Адриана ближе и мимолетно касаясь его губ своими, отвечает Герберт. — Ну и немного мне, разумеется. Оглянись вокруг, Адриан. Разве мир не восхитителен? Я всего лишь привел тебя сюда и, уходя, я ничего не заберу с собой. Ни этого берега, ни этой луны, ни ресторанчика, ни синьоры Джулии — насчет последней я уверен особенно! — все это я оставлю тебе. Владей! Или брось и найди новые. В конце концов, негоже молодому человеку с образованием мыть горшки в провинциальной забегаловке! В качестве небольшого забавного развлечения, конечно, сойдет, но ты можешь претендовать на большее, не думал? — Ты идиот? Да зачем мне все это будет нужно, если ты уйдешь?! — глаза обжигает жаром, и Адриан, к своему стыду, осознает, что плачет. — Я же тебя люблю, черт бы тебя побрал! А ты… — Это тебе только кажется. Ты еще и не любил толком. А это все… — Герберт улыбается какой-то странной, болезненной улыбкой и, витиевато взмахнув рукой, добавляет: — Сейчас больно, а к утру пройдет, слово даю. Ты ведь был счастлив эти двадцать три ночи, не правда ли? О, можешь не отвечать, я и так знаю, что был! Я себя знаю! И что же, милый мой Адриан, тебе для счастья понадобились деньги? Собственный дом? Статус? Родня? Даже я тебе для него не нужен! Нужно всего две вещи: первая — желание. — А вторая? — жгучее ощущение гнева, боли и отчаяния, еще секунду назад раздиравшее Адриана на части, странным образом как будто делается все меньше с каждой секундой, пока он смотрит Герберту в глаза. — Я же тебе еще тогда сказал: жизнь твоя, дурак, — не отводя взгляда, тот насмешливо дергает его за спадающую на лоб прядь волос. — Так пользуйся, пока есть! Ах, если бы я был на твоем месте, я бы… «Ты бы — что?» — хочет спросить Адриан, но не успевает, потому что оставшуюся часть фразы Герберт заменяет поцелуем. Голубые глаза в обрамлении длинных ресниц оказываются в паре дюймов от его собственных, мир вокруг как будто приходит в движение… или это просто голова у Адриана кружится с каждой секундой все сильнее? А потом все погружается во мрак.

***

Просыпается Адриан от стука синьоры Джулии в собственную дверь. — Уже иду, — спуская ноги с кровати, бормочет он, да так и замирает, глядя в стену напротив. «Все закончилось, — эта короткая мысль настигает его так внезапно, что некоторое время Адриан всерьез сомневается в ее реальности. — Больше он не придет». Как и тогда, на морском берегу, он ожидает боли — на этот раз не физической, а душевной. Перебирает собственные воспоминания, проверяя их сохранность, и находит — каждое на положенном ему месте. Однако, вместо вчерашнего отчаяния, от которого он, казалось, готов был умереть, даже не приближаясь к злополучному обрыву, его с головой затапливает только мягкая, щемящая грусть, которую, должно быть, люди и называют «светлой». Поймав себя на том, что вот уже несколько минут он совершенно по-идиотски печально улыбается прибитой к стене полке со всяческим хламом, Адриан глубоко вздыхает и, тряхнув головой, наконец встает с постели. В ресторане еще пусто — посетители здесь собираются преимущественно по вечерам — и солнце большими квадратами ложится на чистый пол, который приятно холодит босые ступни. Соленый ветер парусами надувает шторы на распахнутых настежь окнах, и до слуха Адриана долетают крики чаек. Принимая из рук синьоры Джулии свою утреннюю миску с кашей, Адриан размышляет о том, что, в сущности, за эти двадцать три ночи ровным счетом ничего не изменилось: денег как не было, так и нет, равно как своего жилья или родных. И что за стенами ресторанчика по-прежнему лежит мир, в котором его не ждет никто... Целый мир, где его никто не ждет — а значит, выбирая дорогу, не придется оглядываться назад. — Ну, уж сегодня я точно приготовлю такой ужин, что даже Герберт устоять не сумеет! Адриан поднимает взгляд на энергично протирающую кружки женщину. — Герберт просил передать вам свои извинения, синьора Джулия. Ему так срочно пришлось уехать, что он не успел с вами попрощаться. Какие-то семейные дела... но не переживайте, ничего трагического. По крайней мере, он выглядел вполне счастливым, — он слегка разводит руками. — Ах, какая жалость! Надолго? — явно опечаленная, спрашивает женщина. — Не знаю. Может быть, навсегда… Он не сказал, — Адриан вздыхает и с улыбкой добавляет: — Но, знаете, что? Я за это время выучил несколько его песен из числа ваших любимых, и я, в отличие от него, пока никуда не еду. Волны Тирренского моря будут биться в скалы обрыва под Салерно и завтра, и через месяц, и даже через сотню лет. И вслушиваясь в их шум, Адриан решает, что они, пожалуй, сумеют прекрасно обойтись без него.