Reminiscence

Едкий серый дымок едва видимо обволакивал спальную комнату. В отбрасываемом от ночника свете можно было наблюдать невесомые клубы паров, которые исходили от ярко загорающейся в полумраке помещения сигареты. Я курил в постели. Мне снова казалось, будто все произошедшие за день события прошли сквозь пальцы туманом, но нет – со мной и правда ворковал Чхве. Я был действительно малость не в себе, если и искренне радовался его приходу, ибо все те околосознательные бредовые мысли о возможности нашего сближения я отмахнул так же легко, как они и появились. Решив пустить вещи на самотёк и позволить жизни направлять меня так, как она захочет было малость опрометчиво, ибо иногда стоило контролировать ситуацию. К счастью, после пробуждения я его у себя дома не нашёл и на его возвращение не надеялся. Кстати, он заботливо перенёс меня в спальню. Между нами вроде бы ничего не было, хотя, я был ещё не уверен (шучу, конечно), но похоже, со мной было всё в порядке. Чувствовал себя замечательно, даже лучше, чем обычно. И на том спасибо. Был поздний вечер, и на ужин у меня были сигареты. На приготовление и поглощение еды не было ни сил, ни желания, ни аппетита. Мог биться об заклад, что Минхо оставил мне таки чего съестного, но проверять запасы было и то лень. Едва начатая пачка сигарет валялась в глуби прикроватной тумбочки. Джонхёновы. Крепкие. Давно забытые, заваленные моим собственным хламом в этом малюсеньком складе на колёсиках. Мне они заходили нормально, ощущения своеобразные таки ловил, хотя раньше одного только запаха не терпел. Но я же всеядный. Почти. А заставить себя полюбить то, что любил кто-то другой... Был всеядным, по крайней мере думал так, до той поры, пока совсем по-свински не наклюкался до состояния кибомовых пушистых тапочек, будь он не ладен. Как и всегда, вновь норовящие ворваться в сознание флэшбеки себя не заставили ждать (с моим-то ассоциативном рядом это просто на будь здоров). Кто-то мог бы сказать, что я излишне зациклен на одном человеке, но я ничего не мог поделать. Время всё также двигалось дальше, но я сам – нет. В моей жизни ничего не менялось. Всё, чтобы я ни делал, куда ни пошёл – всё являлось живым напоминанием человека, который вот уже почти год отсутствовал в моей жизни. Будто бы вчера я сидел здесь, в этом же самом месте, с Джонгом, разговаривая до утра и поедая всякую гадость. А после работы он меня также будет иногда забирать на прогулки, а потом мы снова будем препираться насчёт того, кто кому должен оплатить закуски. Как вчера помню один эпизод… – … Ну что ты выёживаешься, я заплачу сам! Сколько можно? – Столько, сколько влезет! Я тебе девушка что ли, чтобы платить за меня? – Да мне же не жалко! – Совесть-то имей, я же зарабатываю… – Вот и зарабатывай себе на здоровье. А я тебя просто решил угостить. Что, ваш начальничек-то вообще доконал вас? Дёрганый, дерзишь мне тут. – Да этот Юнхо, чтоб его… Работу, которую выполняем обычно методично и планово, просит сию секунду. Видете ли, делегация с Тайваня, надо выпендриться. Ну а я что? – А ты и так пчёлка наша. Держи-ка смузи с пирожком и остывай уже. Твой Юнхо остался там, в офисе, сейчас мы с тобой совершенно в другой реальности. Переключаемся, милый. – Никакой я тебе не милый. – Ещё какой. Тебе бы в конкурс киёми, – я слегка шлёпнул его по плечу, он со смехом отвернулся. Кассир ака повар-смузи-бейкер посмотрела на нас с минуту (как оказалось, она мило подслушивала нашу беседу), говорит: – Вы такие милые, когда препираетесь. Видно, что не первый год вместе. У меня это смузи поперёк горло встало, а пирожок я резко хлопнул о стойку. Пока я откашливался, Джонг одной рукой похлопывал меня по плечу, а другой опёрся локтём о стойку. – Агащи*, вы такая внимательная. Даже поверить не могу, что это так видно! – Поверьте мне, это видно. Вы красивая пара. – Слышишь, Тэмин, нашу дружбу, – Джонг поиграл бровями, – за километр видать. Самую крепкую и мужскую. Да, – затем он придвинулся поближе к девушке за стойкой, – агащи, я вынужден вас огорчить, но гей-радарчик у вас так себе. Мы просто друзья, не более. Вы уж настройте его получше, и потом осыпайте комментариями. Казалось, я только откашлялся, но приступ кашля норовил захлестнуть новой волной. Вперемешку со смехом. Как он её. Я бы не обратил внимания на этот эпизод, если бы только та самая агащи не была чертовски права. Мы с ним, возможно, были больше, чем друзья. Как-то сразу породнились. Нам было комфортно в компании друг друга, и, наверное, этим многое объяснялось, многие поступки, само отношение друг другу. Этот негодник (иногда он здорово мог изводить меня своими выходками, к примеру, как творить хаос в моей спальне и квартире в целом) был избалован моим гостеприимством, оттого и полюбилось ему бывать у меня дома, и не то, чтобы я был против, но пора бы честь знать, скажете вы? А я радовался, упивался этими возможностями проводить время вместе, просто быть рядом, невзначай прильнуть щекой к его плечу, легонько коснуться ладони, обнять со спины в замаскированном дружеском жесте... Однажды мы как обычно завалились спать после просмотра фильмеца (и не подумайте, что что-то между нами и имело место быть), как я заметил у него одну особенность – этот малый спал с приоткрытыми глазами. Я даже струхнул по началу, хотел его растормошить и узнать, всё ли с ним в порядке, пока не услышал лёгкое посапывание, медленно переходящий в едва слышимый храп. Для того, чтобы ещё больше удостовериться в том, что он видит десятый сон – провёл ладонью у него перед глазами. Не реагировал. Но я узнать я был должен, как иначе. Утром, конечно же, я у него поинтересовался об этом. Шутка ли – а вдруг он способен лунатить? – Нет, я обычно ничего не слышу и не вижу. Сплю как убитый. – То есть, вообще ничего? – Вообще. А что, – тот усмехнулся, – ты что-то уже задумал? М-м? – Да нет, просто… Странно это, чёрт возьми! Думал, может, с тобой что не то... Может, перекурил своих сижек, вонища та ещё стояла… Джонхён начал хохотать так, будто в мою квартиру ворвалась немногим меньше стаи буйных гиен. А я не понимал, чего было весёлого, и снисходительно наблюдал за его выходкой. – Очень смешно, – он утирал появившиеся в уголке глаз слёзы, – хочешь сказать, я обкурился? Ладно, признаю, предсказатель из меня хреновый. Веселья его я всё ещё не разделял, а он принял моё молчание за негласный ответ его вопросу. – Это-то Мальбором обкуришься? Ха! – а курил он как не в себя, кстати. – Бог тебя знает, но это было то ещё зрелище… Вдруг ты такой: «О, Тэмин не смотрит! Пойду проверю свою закладку». – Закладку! – ещё чуть-чуть, и кажется, вызванная моей догадкой истерика вновь возвратится к Джонхёну, ибо тот уже присел на корточки в ожидании новой волны смеха. Однако под моим снисходительно-укоризненным взглядом он малость успокаивается: –Эй, ладно-ладно, не буду больше, пугливый мой, – и тот по привычке взъерошил мне и без того не особо опрятно лежащие волосы. То самое чувство, когда ты одновременно радуешься и раздражаешься этому небрежному жесту, – Это просто такая моя особенность. Если начнёт бесить – просто прикрой мне глаза. Ну, или представь, будто бы рядом, скажем, мумия ожила, попробуй поболтать, может, отвечу чего, – тот не переставал противно хихикать, – Или отвернись. У-у-у! – и вытянув руки перед собой на манер знаменитого танца зомби Майкла Джексона, в очередной раз пожурил меня. Однако обещания он не сдержал, и продолжал дремать с открытыми глазами. Ну, а я…пользуясь этой нередкой возможностью, любовался им. Запоминал каждую чёрточку его прекрасного лица. Улыбался, следя за малейшими изменениями в его мимике. Ведь только так можно не попасться с поличным. Только так можно было смотреть на него, сколько вздумается. Мечтать, тонуть в немного поддёрнутыми веками бездонных карих глазах. Смотреть – можно, трогать – нельзя, ни в коем случае. Спящая, до умопомрачения красивая статуя. Совсем рядом, что не хочется тревожить его сон, который так хрупок, что дотронься – и вся эта магия, полная таинства, тотчас исчезнет. Как я мог различить его состояние, бодрствовал тот или спал? Конечно, тот мог и притворяться, но зная Джонхёна, он бы подобного проворачивать не стал, хоть и мастер на всякие приколы. Как только его голова касалась подушки – моментально вырубался и начинал слегка похрапывать. Однажды он начал разговаривать во сне. Будто бы претворяя в явь сказанное им в шутку. Я проваливался в дрёму – он снова остался у меня ночевать, принеся приставку и вообще, это было в Чусок**, но ни я, ни он, не праздновали его со своими семьями. Мои – понятное дело, были заграницей и не изъявили желания приехать, а вот семья Джонхёна… Он, ничего мне не объясняя, просто ввалился молча в дом с полными пакетами еды и коробкой переносной приставки под мышкой. И всё. Весь праздник. Разговаривали мы немного. Взгляд Кима был хмурым, однако уверял, что с ним всё в порядке и в подтверждение своей лжи пошутил пару раз на общие темы и как по мне, неестественно растягивал свои губы в улыбке. Неестественно – потому что я знал его настоящую улыбку. Улыбку, от которой хотелось самому улыбаться. Которую хотелось (каюсь) словить поцелуем. Улыбка, от которой его глаза также светились счастьем. А эта была вовсе не из подобного разряда. За эту хотелось взять его лицо в свои руки и, посмотрев тому в глаза, в самую их глубь, выяснить, что было не так, в чём было дело, докопаться до истины, которую он от меня скрывал. Но я не мог повести себя в подобном ключе. Ел он немного, лишь за приставкой немного ожил, ощутив азарт игры. Во всяком случае, с расспросами я не лез. Так вот, спал я без задних ног (почему-то намаялся я в тот день), как резко вздрогнул: Джонг пустился в нечленораздельную болтовню. Вот представьте себе картину: лежит себе человек на матрасе на полу, укрытый пледом, глаза его открыты и ещё он чего-то там себе бормочет. За два счёта сойдёт за вполне адекватного человека, который что-то с кем-то тихонько обсуждает. А что самое удивительное: разговаривал он, соблюдая паузы и интонацию, будто что-то важное вещает, правда, голос у него всё же был сонный. Сходу я не смог сразу разобрать, но по мере развития его монолога, речь становилась яснее, и вот я уже мог слышать нечто подобное: – Какой хороший день. Совсем не холодно. На остановке проторчал часа два. Машина барахлит. И не боясь, что меня услышат, пробурчал себе под нос: – Ну, прям чревовещательное радио. С Чусоком, что ли, меня. – И меня с Чусоком. Самый лучший Чусок в жизни, – мои глаза надо было видеть. Эта сомнамбула мне отвечала! – Каждые праздники – скандалы. Только и слышишь крики сестры и отца… Я от неожиданности прозвучавшего откровения прикрыл рот рукой. Вот таких подробностей жизни Джонга я и слыхом не слыхивал. От растерянности я продолжал сидеть на месте истуканом, ожидая, что будет дальше. А Джонхён мало по малу говорил. Отрывисто, иногда не понятно, но на ходу приходило понимание, о чём идёт речь. Кажется, даже нашёл причину, почему у него и слова не вытянешь, если начнёшь расспрашивать про семью. И почему он сегодня был не в настроении... Так я и сидел на кушетке в гостиной, слушая Джонхёна, который лежал неподалёку от меня на припасённом, на случай гостей матрасе. Джонг сам попросил его постелить, не захотел ложиться на диван, который теперь занял я. Или идти по обыкновению в спальню. Внимал тому, что бодрый Джонхён мне рассказать бы никак не смог. И медленно офигевал. – Отец не верит в меня… Выгнал из дома. А мама и сестра… – Что с мамой и сестрой? – осмелился я всё же спросить. Джонхён всё так же мерно сопел, но тут он замолчал на некоторое время (можно подумать, с мыслями собирался), затем глубоко вздохнул: – Сестра бегала ко мне, а потом перестала. – Почему? – Родились дети. Они с мамой меня, наверное, всё же любят, но будто бы забыли... – Почему ты так думаешь? – Я хочу помочь, но отец, он, он, – он замолчал и судорожно задышал. Речь становилось отрывистей. Кажется, я мог слышать, как громко бьётся моё сердце, словно сумасшедшее. Что-что, а к таким подробностям его личной жизни я вообще не был готов. – ..И я не могу их защитить… Может, отец прав… Я так запутался… На этом Джонг, лёжа всё в том же положении и также глядя перед собой, начал всхлипывать. Глаза заблестели и увлажнились, а я, не имея сил моральных и физических это выслушивать, бросился к нему, опускаясь на колени. Мою ладонь, аккуратно смахивающие слёзы с его лица, крепко обхватили и нежно поцеловали. Тут я совсем осел на пол и озадачился. А точно ли он спал?.. Я попробовал освободить её из цепкой хватки, но то было тщетно. Хотел позвать его по имени, немного похлопать по плечу, но передумал. Говорят, лунатиков нельзя беспокоить. Впрочем, это всё, что я знал о лунатизме. Сейчас я ничем не мог ему помочь, но расстройство было на лицо. Нормальные люди во сне подобного не вытворяют. Уж прости, Джонхён-а. Не просто с открытыми глазами ты спишь... Мне ничего не оставалась делать, как прилечь рядом с ним. Возможно, ощущение тепла и присутствия могло облегчить его состояние. Он, всё также держа мою ладонь в своей, прижал её к себе к груди, а другой рукой, что до этого покоилась у него под головой, обхватил мои плечи. И на этом он вроде как успокоился, лишь всхлипнув пару раз. На утро я проснулся в объятиях Джонхёна, и я… Я не мог не признать, как то было приятно. Самое доброе и тёплое утро на свете. На лице лежащего совсем рядом со мной парня не было и следа от полуночных переживаний. Всем своим видом он выражал умиротворение и спокойствие, и было ещё в нем что-то очень нежное и милое, что в сердце невольно защемило. А что самое главное, его глаза таки были закрыты. Значит, Морфей имел честь снизойти и до него, отогнав от него всех чертей в округе, сохранив при этом остатки нормального сна. Я невольно покинул пригретое под боком друга (а друга ли?) место и вернулся на свою кушетку. Время было ещё слишком ранним для пробуждения, да и имело ли смысл в праздники вставать с утра пораньше? Пару часами позднее меня разбудил сам Джонг. Уселся около меня, неизвестно откуда достав пёрышко, и щекотал меня им по лицу. – Просыпайся, соня! А то всё на свете проспишь, – кто бы говорил! Но язык я придержал. Не нужно ему таких потрясений, видя, в каком прекрасном расположении духа он пребывал. Наверняка он ничего не помнил. В этом я убедился на все сто после того, как обшарил все имеющие источники по вопросам подобных расстройств. И к следующему разу я уже был более подготовлен (хотя, кого я обманываю? к такому невозможно подготовиться) и подобные "представления" уже меньше вызывали во мне удивления и страха, кроме как их содержания, ибо никогда не знаешь, чего ещё Ким может выдать в следующий момент. Но всем, чем я мог быть ему полезен, так это тем, что я просто подходил к нему и ложился рядом. Ему нужно было моё присутствие. Я мог его обнять, положить ладонь на лицо, сцепить в замок наши пальцы. И Джонг, как мановению палочки, сразу стихал и успокаивался. Такого я наслышался! На жизнь вперёд хватит. В частности, о его семье. Говорят, лунатикам можно задавать вопросы. Но не всегда эти ответы могут понравиться. Я не был зачинщиком этих разговоров, я просто пытался сделать его речь отчётливей. Возможно, несколько неэтично это было с моей стороны, но… Джонг был так дорог для меня. Я не мог удержаться. Но не всегда его истории были понятны мне. Как писалось в статьях, связность или бессвязность речи зависела от того, в какой фазе сна пребывал человек – была ли та фаза быстрого сна или дельта-сна. При помощи подобных, неведомых Джонхёну кратких, но красноречивых излияний души, я понял, что многое скрывается за его широкой лучезарной улыбкой. Неудачи, конфликты внутренние и внешние. Душевные метания, которые не давали ему покоя. Комплексы, которые как клинья в колесе, мешали ему жить. И если бы только он знал, что всё это – полная чушь, и человек он более чем прекрасный… Но, кажется, он так не думал. Всё, что сказано во сне – лежало в подсознании. Было больно осознавать, сколько всего хранил в себе человек за не предвещающим, на первый взгляд, беды, фасадом. Также кое-что случалось время от времени помимо разговор во сне – он плакал. И чем дольше я оттягивал с тем, чтобы подойти к нему и просто побыть рядом, выказать своё присутствие и каким-то образом утихомирить через малейший тактильный контакт, поделиться хоть как-то своим теплом, тем хуже становилась ситуация. Джонг мог перейти, на своего рода, истерику. По крайней мере, мне казалось, что его плач может перейти в истерику, ибо однажды я от особо пронзительного рассказа застыл как вкопанный: меня взял ступор с головы до пят. А Джонг, пусть и тихо, но начал скулить сквозь слёзы. Проснуться мог в любой момент. И представьте его состояние во время пробуждения... Я боялся, что тот проснётся и найдёт себя в довольно неприглядной ситуации. Согласитесь, кому будет приятно? Сказал человек, который нарочно оставался у друга или сам звал его к себе, почаще… Только ради этого. Ради беззащитного, искреннего и такого красивого Джонхёна. Который и не ведал, что творил. Тайная слабость, которую я любил. Тогда я, будто очнувшись сам ото сна, подорвался к нему и осторожного приобнял его, тихо успокаивая и заверяя, что всё будет хорошо и что я рядом. И уж ему я не причиню зла или боли. Далее я и сам не понял, как его горячие губы оказались на мне, а руки обхватили кольцом у меня же за спиной. Конечно же, осознание неправильности происходящего присутствовало, но что я мог сделать? Он спал, а я, выходит, будто бы пользовался его положением. Чёрт возьми, ну не мог я ни высвободиться из-под него, ни отодвинуться! Конечно, это было бы гораздо приятнее, будь Джонг в сознании и согласии проворачивать подобное со мной, но я же даже пошевельнуться не мог! Он был в разы сильнее меня, и неизвестно, на что тот мог быть способен в отсутствии сознания, начни я сопротивляться. А я осторожно, но пробовал. И это точно были те волшебные силки из второго фильма про Гарри Поттера, хоть меня там и не было. И мне вряд ли хотелось бы дать отношениям развитие через подобную «лазейку». И не то, чтобы я знал, что такое чисто гипотетически может произойти. И вряд ли это походило на то, что я бы позволил сонному Киму творить всё, что вздумается. Успокаивался Джонхён только в моих руках. Оставлять его в буквальном смысле заливаться страданиями по самое не хочу я тоже не мог. И будто услышав мои мысленные метания, Джонхён, в доли секунды прижал меня ещё ближе и углубил поцелуй, и также мгновенно отпрянул и оттолкнул меня. Теперь на меня смотрела пара ошалевших карих глаз вкупе с разгорячённым лицом и взъерошенными в разные стороны волосами. Неужели?.. – Тэмин-а?.. – Джонг…хён? – теперь настала моя очередь выквакивать нечленораздельные звуки, теряться и тушеваться от абсурдности создавшейся ситуации. От того, какой она может быть однобокой. Наверное, уже стала. Кажется, он проснулся. Проснулся окончательно, и был прилично сбит с толку. Да что там говорить, ошеломлён. Он оглядел меня с ног до головы, и отбросил взгляд в сторону, пытаясь отдышаться и наверняка в голове прикинуть, что же здесь, чёрт возьми, происходилт. И он, ничего не говоря, и все ещё будучи в полном смятении, быстро оделся, и только хлопок входной двери ему вдогонку был слышен. – Джонхён-а! Джонхён! Постой! Побежал, в чём был. Тот вышел, быстрым шагом направляясь куда глаза глядят, на ходу зажигая сигарету. – Джонхён! Он не вернулся. И объясниться с ним я толком так и не смог. Каждый раз, поднимая эту тему в наших звонках (мы перестали видеться), он уклонялся от ответа и чаще всего начинал скоро прощаться. Я не мог до него достучаться. Не видя особого смысла в сообщениях (потому что будем честными – он их толком не читает, предпочитая им реальные разговоры), я кратко изложил проблему. Я сделал всё, что мог. И всё равно, лежи ответ на поверхности, не понимал, в чём таком ужасном я провинился. Почему я был лишён общения с ним. Ведь всегда всё можно обсудить. А теперь тот вообще исчез. Да, это было непоправимо. Как оно, в принципе, и было, чем и являлось. Но не так страшно, ведь я далеко не чужой. Как я думал. Возможно, я понимаю, почему его всё же нет сейчас рядом. Или пытаюсь понять, ибо лукавил уже теперь я. Но, не услышав точной причины, слабым огоньком теплилась надежда, что я мог ошибаться. Возможно, я просто пытался обмануть самого себя, внушить какую-то дичь, что проблема не во мне. Но суть в том, что именно он мог помнить. Когда он проснулся. Пребывал ли он в сновидении при каждом из своих монологов?.. Что он вообще подумал, оказавшись так близко ко мне? Что его гложет сейчас? – Теперь я запутался, Джонхён-а… – проговорил я в пустоту. Вышел на балкон. Сколько можно дымить в комнате? Всё же я задохнусь от этих сигарет. Не такая уж у меня и развитая толерантность ко всему вредному и разрушительному. Когда-нибудь это меня погубит. И теперь моя луна наверняка лунатит в другом месте, и только бог знает, найдётся ли рядом человек, что остановит его мучения. Он-то может и не помнить, но нервная система и его психика в целом от этого страдает. Нет, всё же я им пользовался. Я ведь мог сказать. Помочь. Отвести к врачу. Как-то проконтролировать эти приступы. А получается, стоял и смотрел, как он сгорает в пучине своего же собственного ада, боясь шелохнуться и сделать лишнее движение. Обжимания – не в счёт. Настоящий друг, уж ничего не скажешь. Молодец, Тэмин-а. Так тебе и надо. –Выгляни, солнце полуночи, дай знак, чисто по-дружески, чего тебе стоит, – кажется, совсем сошёл с ума. Разговариваю один, посреди ночи. А спутник тем временем мигнул из-за туч и тут же скрылся за плотным покрывалом небесного тумана. ______________________________ * Агащи – обращение к девушке, как правило, к незнакомой. ** Чусок – корейский традиционный праздник. Во время Чусока корейцы обычно едут к себе на родину для встречи с родственниками.