bad bitch

— Красиво, Злобина, ничего не скажешь, — довольно щурится на солнце Паша, когда я захожу в курилку перед первым уроком. Вики еще нет, эта проклятая копуша придет минута в минуту со звонком на первый урок. Плохо, когда педантичность совмещается с долгими сборами. Эта одна из тех немногих Викиных черт, что меня в ней неимоверно выбешивают. Но я терплю, потому что люблю эту девушку больше жизни. — Ты о чем? — улыбаюсь я, прикуривая от его зажигалки, что парень оперативно мне протягивает, стоит сигарете лечь между моих губ. — Обо мне? Да, сегодня я необычайно прекрасна. — Тут не поспоришь, — он бегло оглядывает короткий черный топ, лосины, кожанку и зализанные назад волосы, но возвращается все равно к глазам с длинными, острыми стрелками. — Только я сейчас о Валечке. Бедная девочка даже в школу не хотела сегодня идти. Только подружки заставили намотать сопельки на маленький кулачок и доказать тебе, что она тебя не боится. — Слушай, Паш, мне вот всегда было интересно, а откуда ты дохуя всего знаешь? Всегда всё и обо всех. — Он лишь улыбается, но на вопрос не отвечает, более того, начинает болтать о какой-то отвлеченной фигне, давая понять, что от него я не добьюсь ничего дельного. Паштет в моей жизни был одной из ключевых фигур. Человек, отношения с которым нельзя назвать ни хорошими, ни плохими, только вот с самого первого класса, в любой ситуации, когда мне было нужно, Паша оказывался за моей спиной, и делал всё, чтобы я оказывалась в выигрыше. Зачем это нужно ему ни Вика, ни уж тем более я понять не могли. Просто воспринимали как факт: Паша — человек, который вытащит меня из самой глубокой жопы, ничего не попросив в замен. Помню даже, когда в шестнадцать, когда я напилась в свой самый первый раз, а значит была в неописуемое говнище, именно Паша забирал меня с той квартиры, на руках нес до такси и забрал к себе, прекрасно зная, каких пиздюлей я получу, если в таком виде появлюсь дома. Его родители как раз были на несколько дней за городом, так что квартира была в его полном распоряжении. Полночи парень держал мне волосы, пока я безвольно свисала над унитазом, поил водой, чтобы промыть желудок, потому засунул в ванну, переодевал, а остаток ночи заботливо гладил по волосам и слушал мой пьяный и слезливый бред на тему Антона и того, какое я ничтожное дерьмо. Дикий он человек, этот Громов. — Никогда не понимала, как ты успеваешь прийти на урок за секунду до звонка. — Говорю я Вике, когда она, чуть запыхавшаяся, но все равно потрясающе выглядящая даже в своей полноте и родимых пятнах, падает на стул рядом со мной. — Навык, детка. — Улыбается подруга, переплетая под партой наши пальцы. Повезло, что я правша, а она — левша. Даже на уроках мы держим такой контакт. — Но зря ты, Михайловна, сто процентов, как всегда опоздает минут на десять. — Ничего страшного, зато я вовремя. Блин, — девушка раздосадовано смотрит на испачканный в пыли рюкзак и умоляюще смотрит на меня: — Руди, принеси тряпку, ради святого всего! Я лишь закатываю глаза, но поднимаюсь со своего места и направляюсь в конец класса, где все такие уборочные принадлежности и лежали. Мой путь проходил мимо парты Антона и Вали, и, когда я подошла ближе, девушка начала специально невзначай так двигать небольшую стопку учебников к краю. Когда я прохожу мимо, за моей спиной раздается адский грохот, но я не обращаю на него никакого внимания, я даже не вздрогнула. Я беру чистую тряпку и иду к Вике. — Руди, — слышу голос Антона, когда сажусь рядом с подругой и передаю ей тряпку. Оборачиваюсь к своему солнцу с радостной улыбкой, но удержать её удается с трудом, потому что я вижу недовольство и даже презрение на его лице. — Ты не хочешь поднять учебники Вали? — Широко раскрыв глаза, недоуменно смотрю на него — с какого хера я должна поднимать учебники, которые она и скинула? А больше я ничего сделать не должна? — Слушай, Рудислав, мы не в первом классе, чтобы ты подобным образом задирала окружающих. Подними, пожалуйста, учебники и извинись. Прошу пока по-хорошему. Я смотрю на него и ушам и глазам своим просто не верю. Верить не хочу. Мое солнце говорит мне подобное? Моя любовь упрекает меня в том, чего я не делала еще и извиниться просит? Кажется, я забыла, как дышать от испуга и злости. Весь класс будто замер, наблюдая за тем, как меня сейчас буквально втаптывали в грязь. Вика молча и тяжело сжимала мою руку под партой. Поэтому мы всегда переплетаем пальцы — так мы в любую секунду могли понять настроение друг другу. И сейчас, даже без рук, я точно знала, что Вика сейчас встанет и разъебет всех. Но тут мой взгляд цепляется за Валю. Эту принцессочку в сиреневом платьице с огромными каштановыми кудрями, которая обиженно опустила голову, прикрываясь волосами. Но я-то видела! Я-то видела эту злобную улыбку ребенка, у которого прошла шалость. Пошла ва-банк? Хорошо. Значит, я тоже иду ва-банк. — Как скажешь, родной. — Мило улыбаюсь ему, поднимаясь с места, не смотря на Вику, которая не хотела меня отпускать. Лишь по наглой ухмылочке Паши, который качался на стуле и, казалось, совсем не замечал того адского напряжения, из-за которого остальные пятнадцать человек будто языки проглотили, я понимала, что он знает правду и он на моей стороне. Не смотря на друга. Паша всегда на моей стороне. — Я с радостью это сделаю. — Я подхожу ближе, наклоняюсь за учебниками и, сдув упавшую на лицо прядь, улыбаюсь самой своей доброжелательной улыбкой. — Прости, Валюш, я не специально. — А потом учебники, три какие-то книги, я даже не всматривалась, летят над их головами прямо в окно. — А вот теперь специально. — И, угрожающе улыбнувшись девчонке, от чего она вся сжалась под моим взглядом, вернулась к Вике. Ты решила бить по самому больному, маленькая сучка? Ну давай потягаемся в коварстве, мразь. На твоей стороне Антон и заведомо чистая репутация, а за моими плечами две главные мрази школы в лице Вики и Паши и одиннадцать лет проблем и препятствий в хорошую жизнь. Посмотрим, кто кого. — Злобина, это уже ни в какие рамки! — Антон зол настолько, что подскакивает с места роняя стул на пол. — Ты понимаешь, что эти учебники денег стоят? — Мое время и внимание тоже. — Безразлично бросаю через плечо, поворачиваясь к Вике. Знал бы ты, Антоша, как мне сложно быть такой мразью перед тобой и в твоих глазах. — Ты ведешь себя как последняя мразь! — Бросает он последний камень в меня. И бьет этот камень куда надо. Конкретно и обстоятельно. Настолько, что я не могу удержать слез обиды. — Единственный, кто ведет себя тут как мразь, Антох, так это ты. — Паша. Снова Паша. Приходит тогда, когда нужен, и делает все, что от него нужно. — Злобина, пошли покурим. — Когда ты перестанешь ему позволять вытирать об себя ноги, Злобина? — Раздосадовано выдыхает парень, делая первую затяжку. Я даже ответить не могу, я загибаюсь от душащих меня слез, и ничего с этим сделать не могу. Эти блядские слезы обиды просто катятся из глаз, размазываю тушь и так старательно нарисованные стрелки. — Злобина-Злобина, — тяжело вздыхает Паша, закидывая руку мне на плечо и утыкая меня носом в свою шею, пряча в своих объятьях. — Ты заметила, что последние годы ты только из-за Воинова и ревешь? Может, пора забыть и забить? — Кого? — шмыгаю я носом даже не думая отстраняться. — Его? Её? Или, может быть, всю их родню? Ты только направление дай. — Всегда обожал твой безудержный оптимизм, Злобина, — он прижал меня чуть крепче, а потом продолжил курить, рассуждая на тему мирового баланса добра и зла, об эстетике прекрасного и Вике, которая любила в детстве есть лепестки цветов, думая, что от этого пройдут её прекрасные родимые пятна. — Паш, а может, ну его всё нахуй? — Спрашиваю, наконец отстраняясь и доставая из сумки сигареты. — Нахуй его, Валю эту ссаную, все эти проблемы с ними? Пусть делают, что хотят, а? Мне уже все равно. Правда. В этот раз, Паш, правда всё равно. — Это первая твоя здравая мысль за… — он показательно задумался, чем вызвал мой искренний смех, услышав который, сам мимолетом улыбнулся. — … последние лет шесть. — Издеваешься? — Конечно, — он снова улыбается, выбивая из пачки новую сигарету. Как можно столько курить? — Че с работой там? — Да нормально, — заправляю за ухо прядь волос, стесняясь обсуждать это даже с Пашей. — Дети нормальные. Персонал тоже неплохой. — Я рад за тебя, Злобина. Правда рад. — Он продолжает так же солнечно улыбаться, радуя меня своими милыми ямочками на щеках, а потом переводит взгляд за мою спину, туда, где находился вход в наш уютный закуток, и его взгляд резко мрачнеет, и я, видя такую реакцию и даже не зная, что там, натягиваю на лицо самую сучью улыбку, продолжая спокойно затягиваться. Паштет видит мое внутреннее спокойствие, говорящее о том, что любому, кто сейчас решит до меня доебаться, прилетит в ответочку, очень сильно прилетит, и напрягается еще сильнее. — Злобина, только не глупи, ради Христа. — А бога нет, Паш, — нагло усмехаюсь я, наконец-то поворачиваясь ко входу. — Привет, Миш, как дела? — Явно лучше, чем у тебя, Злобина, — хмуро бросает он, присаживаясь на соседнюю лавку. Его парни остаются стоять в стороне, пристально наблюдая за нами. Интересно, что ему понадобилось от меня, что он приехал аж с другого конца города. — Ты догадываешься, почему я здесь? — Едва-ли, — продолжаю улыбаться, чем явно напрягаю всех вокруг. Отец учил меня всегда улыбаться. Не смотря ни на что. — Но что-то мне подсказывает, что это из-за твоей сестренки, которую я, к слову, и пальцем не трогала. Я помню уговор. — То есть, по-твоему, синяки под глазами и разбитая губа — и пальцем не трогала? — он хмурит брови и сцепляет пальцы в замок, показывая, насколько серьезно настроен. Вместо каких-либо оправданий я просто показываю ему средний палец правой, ведущей руки. Туман напряжения, кажется, окутал нас всех, и Паша, рвано выдохнув, схватил меня за свободную руку, начиная тянуть вперед. Все ожидали драки. Даже кенты Миши напряглись и подались чуть вперед, готовясь грудью защищать своего главного. Но Миша молчал. Молчал и напряженно рассматривал мои костяшки, а потом, нахмурив свои густые черные брови, легко поднялся на ноги. — Я тебя услышал, Злобина. — Бросил он через плечо, направляясь прочь с моей территории. — С тебя должок, Миш. Такие наезды без следа не проходят. — Весело бросаю ему в след, доставая из пачки очередную сигарету. На свои слова я получаю лишь невнятный, приглушенный расстоянием рык. Ну конечно он злится. Так знатно объебаться передо мной еще и в должниках остаться. Это надо постараться. Или просто иметь глупышку Диану в родственницах. — Злобина, блядь! — Выдыхает Паштет, о котором я уже забыла. — Это что сейчас, блядь, было? — О, — весело рассмеялась я, — на этой земле есть что-то, чего ты не знаешь! Круто! — Без шуток, блядь! Ты знаешь, кому ты средний палец показала? — Знаю, Мише Медведю, с которым росла на одном районе. Собственно, я знаю это даже лучше тебя. Меня забавляет другое. Валюша, походу, в край ебнулась на плане мести, раз избивает своих же подружек. — Объясни. — Холодно бросает он, тоже закуривая. Это какая сигарета? Уже пятая? — Миша прекрасно знает, что правая рука у меня — ведущая, плюс по малолетству им же случайно сломанная. Я никогда долго не бью правой, потому что от ударов на ней костяшки из суставов выпадают. Плюс, у Дианы брекеты. Если бы я била туда, куда говорит Миша, я бы сто процентов поцарапала бы руки о металл. А они у меня чистенькие, свеженькие и целые. Даже с маникюром. Объебался он, конечно, знатно. — Ты реально думаешь, что Валя могла пойти на такое? — Я тебе больше скажу: она пошла. Зато теперь, — улыбаюсь хищно и зло, от чего взгляд парня напротив чуть темнеет, — у меня появился личный доносчик. С которым я могу делать что угодно. Которого не трогала только по договоренности с Мишей. Обожаю, когда мне так страшно везет. Облегчение приходит очень неожиданно. Просто какой-то странный груз спадает с плеч, и становится так легко, что хочется смеяться во весь голос, но я сдерживаю себя, понимая, что таким поведением только сильнее напугаю и так нервного Пашу. Но понимание, что сейчас ситуация изменилась, причем очень круто и в мою сторону никак не хотело отпускать, поэтому я улыбалась. Улыбалась пятиклашкам, пока шла по коридорам школы, улыбалась одноклассникам, когда вернулась на урок, улыбалась даже Антону. А озабоченная моим настроением Вика так вообще явно заподозрила какое-то психическое расстройство, когда увидела меня, но спокойный вид Паштета действовал успокаивающе и на нее, поэтому подруга спешит сплести со мной пальцы, чуть сжимая ладонь, и я широко и радостно улыбаюсь ей в ответ. Диана, моя одноклассница, которую я вчера неоднократно видела в компашке Вали, слегка зареванная, в полной истерике и с синим, слегка кровоточащим лицом нашлась в нашем классном кабинете. Сегодня была её очередь дежурить, поэтому найти девочку не составило никакого труда. — Привет, Диан. Она шуганулась в сторону от меня, стараясь отойти как можно дальше, когда я вошла в кабинет и села за учительский стол. — Успокойся, — вполне мирно улыбнулась ей, отодвигая от края тетрадки и кладя туда свою сумку, сразу же начиная непринужденно рыться в ней в поисках салфеток. Видимо, из-за неудачного плана Валя снова выместила свою злость на ней, потому что синяков как на лице, так и на теле, что открывала майка, прибавилось. — Я пришла просто поговорить, вполне мирно. Держи салфетки, у тебя нос и губа кровоточат. — Рука зависла в воздухе, а девчонка смотрела на меня как на невидаль невиданную, а на салфетки в моих руках вообще как на змею ядовитую. — Диана, а я тебе серьезно говорю: успокойся, возьми салфетки и вытри кровь с лица, ибо на тебя даже смотреть жалко. — Она опасливо протягивает руку и словно дикий запуганный зверёк вырывает у меня из рук упаковку. — Надеюсь, хоть эти следы не свалите с подружками на меня? А-то Миша будет в вечных должниках ходить. — Я чуть усмехаюсь, а девчонка, вздрогнув при упоминании имени брата, опасливо косится на меня. — Извини. — Ой, солнце, не передо мной тебе надо извиняться, а перед Мишей, потому что из-за тебя он, не скажу, что влез в неприятности, но проблем себе приобрел. В чьей вообще голове родился столь гениальный план: отрихтовать тебе мордашку и свалить на меня? — Валя. — На уровне слышимости произносит она и прячет лицо в распущенных волосах. Так, так дело не пойдет. Если она и дальше будет так жаться, конструктивного диалога хуй выйдет. — Значит так, — девочка испуганно вздрагивает, и я еле сдерживаюсь, чтобы раздраженно не закатить глаза — только сильнее испугаю дурочку. На самом деле, никаких негативных чувств я к ней не испытываю. Даже какую-то больную симпатию, как к маленьким несмышленым детям. С ними можно делать что угодно, а они от всего кайф ловят. Так вот теперь нужно как-то втянуть в этот кайф Диану. — Сядь, выдохни и говори нормально. Я пришла просто поговорить. Не избивать тебя, унижать, убивать и так далее. Просто поговорить и даже сделать предложение. — Так, она села. Лед тронулся. Но в глазах все равно плескалось недоверие. Ёбанная сучья репутация! — Диан, давай так. Сначала я объясняю тебе свою политику, делаю предложение, а потом ты даешь мне свой ответ. Желательно положительный. Но и за отрицательный тебе ничего не будет. Договорились? — Хорошо. — Диана нервно сцепляет пальцы в замок, складывая их поверх стола напротив меня. Хорошо. Она готова слушать. Это просто прекрасно. — Итак, Диана, я сейчас просто рассуждаю, но мне кажется, тебе не особо нравится, когда какая-то психичка использует твое лицо вместо боксерской груши. В противовес хочу спросить: ты знаешь меня с первого класса, и ровно с того момента, как в моей голове появилась какая-то взрослая осознанность в восьмом классе, я тронула хоть одного человека без причины? Запугивала, угрожала — да, но хоть одного человека я избивала для своей выгоды, как Валя тебя? — Она отрицательно машет головой и, кажется, я вижу на дне её глаз, как в этой милой черепушке крутятся правильные мысли. — Вот и я думаю, что нет. И заметь, я никогда не нападала, пока не трогали меня. И всё всегда было честно и справедливо. Если я начинала на кого-то гнать, я делала это в открытую, а не за спиной человека, подговаривая толпы. Все свои конфликты я решала сама. И сейчас, я думаю, ты сама понимаешь, грядет война. Война, которую, согласись, начала не я. И, когда началось это мракобесие, я пошла и напрямую все сказала Вале. Она не поняла. Но сам факт. Я к чему веду: девочка вернулась и думает, что если она поменяла обертку, то стала крутой, не беря в расчёт то, что внутри осталась та же гниль. Она рассказывала хоть раз, за что мы с Викой её так жестко травили в началке? — Отрицательное, но очень заинтересованное покачивание головой. — После школы Валюша любила ходить по дворам и мучить бездомных животных. В основном котят и щенков. Подкармливала их, брала на руки, а потом швыряла в стены. Как сделала это с тобой. — Виноватый взгляд в столешницу, и я замечаю, как она чуть сильнее сжимает сцепленные в замок пальцы, оставляя на ровной коже следы от круглых ноготочков. Отлично. Фундамент и стены есть. Осталась крыша. — Как-то мы с Викой это увидели и просто начали делать с ней то же. По-нашему мнению, она заслужила. И сейчас, Диан, я предлагаю тебе объективно оценить расстановку сил и подумать, на чьей стороне тебе выгоднее, выигрышнее и безопаснее быть — на стороне стопроцентного победителя или больной психопатки? Я даю тебе время подумать. Свой ответ можешь написать мне в Контакте сегодня до конца вечера. Я очень жду и надеюсь на верное решение. И я просто встаю и молча ухожу из класса. Да-а, мозги я ей промыла знатно. Но если все получится, на моей стороне появится очень важный персонаж — персональный шпион, который будет мне очень помогать. По крайней мере, я буду знать, откуда ждать удара. Сладко потянувшись на пороге школы, подставляя последним теплым солнечным лучам лицо, я радостно улыбнулась тренькнувшему оповещением телефону. Диана Валвенкина: «Я согласна. И, раз уж я теперь кто-то вроде двойного агента, я должна тебя предупредить: вчера Валя на полном серьезе обсуждала с малолетками, что хочет подкараулить тебя ночью у дома и изуродовать тебе чем-нибудь лицо.» — Ну нихуя себе… Сказал я себе.