Что, чёрт возьми, я должен сделать?

      Александр Гамильтон был одним из самых лучших учеников в классе. Это означало, что он мог легко убедить себя не придавать значения тому факту, что он провёл половину урока, наблюдая, как мальчик рядом с ним слушает лекцию профессора Вашингтона, прикусив кончик своей ручки. Иногда Джон лениво крутил свисающую прядь волос. За полгода, прошедших с момента его зачисления, он так часто смотрел на Лоуренса, что мог по памяти воссоздать точную схему расположения его веснушек.       Несколько сложнее было игнорировать приглушённый шёпот от Маллигана и Лафайета позади него, когда они следили за своим безнадёжным другом, что открыто обожал другого парня.       Алекс не хотел спорить с ними во время урока: боялся, что Лоуренс услышит и узнает о его влюблённости. Но зато сразу после уроков он всегда смирял обоих хихикающих друзей испепеляющим взглядом. — А вы можете рассказать ещё и всему миру об этом? — он злился, чувствуя как сарказм в его голосе смешивался с неодобрением. — «Можете»? Да ладно, ты слюни на него пускаешь прямо у всех на глазах, — передразнил Маллиган, не вздрогнув под тяжёлым взглядом Алекса. — Mon Dieu, cetait affreux, — добавил Лафайет, растирая виски, словно наблюдение за односторонней любовью вызывало реальную головную боль.       Александр был вынужден согласиться. Его смущало то, что пункт «Признаться Лоуренсу в своих чувствах» так и не попал в его длинный список рискованных решений и подвигов его короткой жизни. Холодный в учёбе, пылкий в дружбе, неопытный в любви, он так и не мог начать работать над тем, чтобы заполучить парня. Не было похоже, что Джон не знал, кто он: они сидели вместе в классе, болтали, когда наступала тишина на уроке. Даже если они не сидели вместе, не было ни одного кабинета, в котором Гамильтон позволял себе стоять и оставаться незамеченным для тех, кто его окружает.       Лоуренс всегда был дружелюбен к нему, даря лучезарную улыбку и прикрывая глаза, когда он одалживал Алексу ручку, что так и норовила протечь от быстрого письма, или когда он просто говорил «Привет» при случайной встрече в коридоре. Но такая жизнь закрытых чувств привела парня к тому, что он изо всех сил пытался их освободить снова, когда его сердце трепетало канарейкой в клетке из рёбер и нерешительности, отчаянно желая свободы. — Я ничего не могу с этим поделать, — медленно выдохнул Александр. — Я не могу сказать ему, что он мне нравится, и не могу с этим смириться. Очень жаль, что вы просто вынуждены смотреть на то, как я страдаю, пока это не кончится. — Я знаю, это прозвучит слишком радикально, — Маллиган улыбнулся менее насмешливо, скорее, утешительно. — Но, почему бы тебе просто не поговорить с ним об этом? Никогда не знаешь, что случится, — он вызывающе приподнял брови и тепло ухмыльнулся так, как подразумевал заботливый образ, что парень старательно изображал. — А ч’то самое ужасное может случит’ся? — уточнил Лафайет, подметив, что его акцент лишь слегка исказил фразу. — Даже не знаю: отказ, разбитое сердце, публичное унижение. Выбирай. — Перестань быть таким циничным, Алекс! — продолжил Маллиган, в поддерживающем жесте похлопав его по спине. — Знаешь, ты не единственный, кто заглядывается на него. Лучше действовать быстро, прежде чем такие стервятники, как Томас или Георг, не вонзят в него свои когти. — Серьёзно? Томас Джефферсон и Джон Лоуренс? — на мгновение забыв о своих мучениях, Александр усмехнулся своим мыслям. — Знаешь, я, почему-то, не вижу союза самого заядлого расиста, которого я только встречал, и парня, что пропускает занятия, чтобы пойти на протест Black Lives Matter. А по поводу «Короля» Георга, разве ты не помнишь, как Лоуренс вылил свой чай в окно? Тот был очень зол, я сомневаюсь, что в его глазах будут витать сердечки после этого. — Тем не мень’е, мы просто предупреждаем, что ты не должен бояться Джона и своих чувств, иначе ты просто пот’ряешь его. Вы оба такие милые, vous seriez bien ensemble, — Лафайет многозначительно переглянулся с Маллиганом, когда Александр обречённо выдохнул, опустив свою голову. — Я не боюсь его. Я не имею ни малейшего представления, как можно его заполучить! Что, чёрт возьми, я должен сделать, чтобы ему понравиться? — взмолился он, искренне ожидая ответа. — Найди что-нибудь, что он хотел бы себе, — пожав плечами, ответил Маллиган. — Будь смелее, у тебя обычно с этим нет никаких проблем. — Ладно, — пробурчал Александр, сдавшись. Он понятия не имел, что он предпримет, но ребята были правы: делать что-то надо. Даже если он не обращал на них внимания, то Лоуренс слышал немало странных намёков с их стороны. Да и кроме всего этого, конкурентная порода Алекса не позволила бы никому другому быть вместе с тем, кого он хочет.

***

      На следующий день ему представилась возможность проявить свою смелость. Вашингтон говорил о техниках пересмотра, так что половина класса безмятежно игнорировала его относительно бесполезные советы, которые учитель повторял снова и снова.       Лоуренс провёл урок, рисуя что-то на своей ладони, и, когда он мельком взглянул на Александра, улыбнулся его хмурой концентрации: тот сосредоточился на крошечных точках ручки на веснушчатой коже Джона. Лоуренс заметил, что карие глаза наблюдают за ним уже несколько десятков секунд, и сразу же сжал руку в кулак, положив его на стол, как обычно, тепло улыбнувшись Александру. Но теперь улыбка была несколько смущённой, от того, что его застукали поддавшимся вдохновению.       Совет Маллигана и Лафайета благополучно вылетел из его головы, и он почти перестал контролировать то, что он говорил. — Можно посмотреть? — тихо, дабы оставаться незамеченными Вашингтоном, пробормотал Алекс. Ему показалось, что скулы Джона слегка порозовели его просьбе, но жёлтое освещение порождало сомнения в этом. Тем не менее Лоуренс снова раскрыл руку и положил её на тетрадь Александра.       Действуя интуитивно и пренебрегая мнением парня, Алекс провёл указательным пальцем по рисунку крошечной черепашки, запечатлённой с точностью, которую некоторые фотографии не могут передать. Слишком детальная прорисовка, чтобы быть работой любителя. Он почувствовал, как Джон импульсивно дёрнулся при прикосновении, но руку не убрал. За спиной он услышал акцентированный писк, тотчас заглушённый, видимо, Маллиганом, ударившим Лафайета, чтобы тот не прервал момент. — У тебя хороший навык, — прикусив губу, дабы скрыть ухмылку, Александр оглянулся на Лоуренса. — Сколько это заняло? Полминуты? — Ну, после стольких раз, когда я их рисовал, навык должен был выработаться, — смущённый, Джон, уже вогнанный в краску, признался. Он поднял глаза на Алекса, что всё ещё бегал кончиками пальцев по ладони Лоуренса, любуясь не только иллюстрацией, но и каждыми изгибом, полосой, веснушками, но, к облегчению, не нашёл на его лице ни тени издевательства или скуки. — Мой сосед по комнате держал пару черепах, когда я был в школе-интернате. Я считаю их довольно классными. «Конечно, он учился в интернате. Где ещё подросток научится откликаться на фамилию? — понял Александр. — Это значит, что у его родителей есть деньги. Учитывая его навык в рисовании, ясно, что он думает о черепахах больше чем «довольно классные». Даже если он богат, это не должно обрекать его на бесчерепашью жизнь». — Это, конечно, не моё дело, — признал Алекс. — Но разве твоя семья не может завести свою черепашку? Тебе же они нравятся. — Ты думаешь, — тихо усмехнулся Джон, всё ещё следя за Вашингтоном, чтобы не получить нагоняй за разговоры на уроке, — что когда взрослый человек просит черепаху у родителей, это является чем-то нормальным и приемлемым? — пошутил он, любознательно приподняв одну бровь.       Он сделал правильный вывод. Если Александр так увлечён кем-то, то было бы просто кощунством отказывать его мечте. Идея сама прокралась в разум, шепча: «Найди что-нибудь, что он хотел бы. Будь смелее». В его голове созрел план, но парень понятия не имел, как собирался его исполнять.       Как только раздался звонок с урока, Гамильтон надел свою сумку через плечо и помчался из класса, прежде, чем друзья его смогут остановить. Он не хотел тратить минуты на объяснение своего сумбурного плана; ему нужно было всё время, которое он сможет потратить на его исполнение.