И мир вокруг взорвался яркими красками...

      

Часть Первая

      Питер тонет в оглушающей темноте, что скрутила его, кажется, миллионы лет назад. Вокруг него вспыхивают мириады звезд, и это было бы красиво и прозаично, если бы не было так чудовищно громко. Огоньки кричат голосом его стаи, погибшими членами семьи, чья связь сейчас обволакивает его сердце, спускается к запястьям и толстыми ржавеющими цепями тянет вниз. На дно горячей лавы. И запах гари усиливается и будто впитывается, втирается в кожу, движется по венам и уже внутри обжигает каждую клетку, заново убивая.       Питер тонет в ощущениях жара и дурманящей духоты. Сейчас ему просто хочется глотка прохладной воды. Глотка свежего воздуха. Он не уверен, что протянет еще немного... Ему просто хочется напоследок сделать последний вдох ЧИСТЫМ. Невинным. Как и его глаза, горящие раскалённым золотом и его вой-подчинение уставшей беты. Питер просто хочет чего-то хотеть. Потому что боль уже не делает его живым. Потому что он должен продолжать бороться за жизнь, держась за что-то. Потому что ему нужен якорь.       Якорь. Крепкий и тяжелый, как эти ржавеющие цепи. Якорь, который остановит погружение, и пусть не поднимет его ввысь, но хотя бы безумие застынет на половине.       Месть могла бы с этим справиться.       Месть за стаю, за семью... Это крепкая основа. Она сможет напрочь засесть в голове и пустить свои корни в сердце.       Месть пахнет кисло-сладким ароматом победы, за которой обязательно последует терпкое возмездие. Это палка с двумя концами, но... Но её запах можно противопоставить горькому, кружащему вокруг. Ее запах может заменить свежий прохладный воздух.       Месть рождается искрой, медленно превращающейся в холодное пламя. Она рождается с пением ангелов и хором детей в церкви, и светится светло-голубым. Это похоже на долгожданный рассвет, и это почти то, что ему надо. То, что он может захотеть. Это почти чисто и невинно.       Но...       Но у Питера золотые глаза. У Питера серебряная нить с двумя концами – оставшаяся связь. У Питера – "никогда так не делай, сладкая Лора. Жизнь – это дар. Она священна, даже если это просто кролик". У Питера – "Первая любовь, милый Дерек, не вечна. Вечны наши воспоминания. И чувства, к сожалению". У Питера – "Охотники, дорогая Талия, просто люди. Им свойственно бояться, и им есть что терять. А те, кто боится не за себя, сражаются отчаянно и до последнего вздоха. Я посижу со своей любимой племянницей Корой, а ты договорись о встрече. Нам тоже есть, что терять"...       Питер тонет, задыхается и вот-вот впадет в отчаяние, когда слышит:       – Просыпайся. Иди на мой голос.       Слова – это глоток воздуха. Звуки - капли прохладной воды...       – Просыпайся, Волк. Я знаю, что ты слышишь меня.       Голос – это молочно-белое сияние, прокладывающее еле заметную тропу. Смех – тонкая нить, что держит на плаву и не дает упасть...       – Просыпайся, Волк. Идем за мной.       И Питер всплывает. Тянется, крепко схватившись за нить. Летит в громкую тишину, несется в мрачный свет, окунается в леденящую прохладу. Продолжает бороться       – Просыпайся, Волк. Я тебя уже заждался.       Питер всплывает, и мир вокруг взрывается яркими красками...

***

      Взрыв похож на столкновение с атомной бомбой.       Питер слышит всё. Слышит, как пищит под боком аппарат, считывающий его пульс, также отчетливо, как паркующуюся машину скорой помощи возле входа или плач маленькой девочки на аллее под окнами больницы. И это так оглушающе. Как первое полнолуние в шесть. Питер слышит всё, но совсем не может разобрать слова ворвавшихся в помещение врачей и медсестер и совсем не может понять шуршание бумаги, всё более ясно раздающееся со стороны.       Но он хочет услышать тот голос вновь.       Поэтому оборотень старается очистить свое сознание от посторонних звуков и сосредотачивается на своем сердцебиении. И шелесте сгибаемых листов.       Питер чувствует обширную гамму запахов, плотно свернувшихся в один большой комок. Лекарства, моющие средства, кожа, стиральный порошок... От них он тоже старается уйти, как и от ароматов боли, удивления, страха и радости?       Питер ощущает чужие восторг и волнение, запах морского бриза и свежести. Нервный стук сердца, что слышится со стороны окна, аромат бумаги и тихий смех, вперемешку с напеваемой тем голосом мелодией. Это убаюкивает уставшего оборотня.       – Спи, Волк. Я посторожу твой сон.       И Питер проваливается в сон, в котором он видит молочно-белый свет с шоколадными крошками, по которому он идет вперед к золотым глазам, серебряной нити и голосу, зовущему его волка.

***

      – Я знаю, что ты проснулся, Волк.       Знакомый голос прозвучал очень близко, скорее прямо над лицом Питера. Питер попытался поднять руку и оттолкнуть зарвавшегося обладателя приятного голоса, но не смог пошевелить даже пальцем руки. Оборотень напрягся, однако, любое движение для него было недосягаемо. Он ощущал небольшую тяжесть на бедрах, и это, скорее всего, его частый гость сидит прямо на нем, ощущал жар, охвативший почему-то только правую часть тела, но больше ничего. Пусто. Питер был парализован и это походило на второй круг ада, когда он только нашёл выход с первого.       – Не открывай глаза, не надо.       На глаза легла теплая ладонь с холодными пальцами, как только Питер решил посмотреть на своего посетителя. Он не мог даже открыть глаза.       – Во-первых, потому что ты потратишь все силы на это; а, во-вторых, ты можешь ослепнуть.       Рука все еще лежала на лице, иррационально принося как спокойствие, так и бурю эмоций. Тактильный контакт всегда был доверием и признаком чувств для оборотней. Запах. Метка.       Питер весь подобрался и в миг сжался, ожидая порыв агрессии внутреннего волка на того, кто так безмятежно посягает на личное пространство, но опять ничего не произошло. И снова пусто.       А вот это можно было считать девятым кругом ада. Отсутствие волка в оборотне? Смешно и трагично. Но всё же больше трагично. И очень больно.       Отчаяние уже почти перехватило контроль над разбитым разумом измотанного "псевдооборотня", но голос таинственного гостя вновь вернул Питера в реальность:       – Сегодня новолуние.       Это звучало как утверждение. Просто констатация факта. Но слова возымели эффект, и Питер успокоился.       Такое бывало. Оборотень мог не чувствовать своего волка в новолуние. Обычно это происходило с молодыми щенками или старыми вожаками, которые тратили все свои силы на обучение детей и сохранение стайных связей. Или волк мог спрятаться, когда ты болел чем-то очень тяжелым, и он тянул на себя часть твоей боли, чтобы помочь вернуть тебе здоровье. И это происходит, когда ты омега.       Питер не был омегой: он ощущал сохранившиеся стайные связи, но прямо сейчас оборотень был один. И он мог прийти в норму раньше, если бы альфа его стаи был рядом. Питер это понимал. И это било под дых, вырывая те крошечные глотки воздуха, что он только смог заполучить. Кажется, девятый круг ада был не последним.       Питер был один. Он не ощущал себя омегой, но он не был бетой. Он был один, и у него не было СТАИ.       – Я слышу, как скрипит твой мозг, – загадочный голос вновь вырывает Питера из размышлений. – Перестань думать. Тебе стоит отдохнуть, Волк.       Рука гостя исчезла с его лица, перед этим немного огладив его щеку и шею. Просто нежное касание холодных пальцев по горящей коже. Просто метка запаха. Кажется, Питер поторопился с выводом о стае.       – Я знал, что ты очнешься после двадцатого. Просто было такое предчувствие. Мне никогда не было так приятно оказаться правым.       Давление на ноги усилилось, значит гость продолжал сидеть на оборотне, только сменив положение. Рядом вновь зашуршала бумага, и послышались тяжелые вздохи.       – Думаю, ты сможешь открыть глаза после сотни. И это, скорее всего случится послезавтра. Я, конечно, еще побуду с тобой, но сегодня я слишком устал. Хотя завтра буду здесь. Ты ведь подождешь меня? Не открывай глаза без меня.       Голос посетителя был таким умоляющим, что оборотень внутренне обещал подождать неугомонного человека. Питер чувствовал нарастающее тепло в груди. Что-то огромное и важное поднималось внутри него, и, конечно, мужчина понимал, что это связано с обладателем этого мягкого голоса.       – Хочешь расскажу тебе что-нибудь? На самом деле, мне немного грустно, и я жутко нервничаю, поэтому не могу заткнуться. Но ведь тебе должно быть скучно?       Питеру скучно не было, он устал, а в его голове копошились тысячи мыслей, что не давали ему покоя. Две связи, которые сохранились. Кто они? Альфа стаи. У него есть альфа? Сколько времени прошло? Так что, да. То, что рассказывал ему незнакомец может отвлечь от них. Поэтому Питер вслушивался в истории про мальчика, который потерял родителей, но вырос справедливым и решил защищать весь город от зла; про сумасшедшего мужчину, что красил волосы в зеленый; про город, который заслужил покой и спокойствие. Он не был любителем комиксов, но то, как воодушевленно говорил о них его посетитель, заставило пересмотреть свое мнение о них. Ведь он сам оборотень, часть невидимого сверхъестественного мира.       Питер не сразу замечает, что снова начинает засыпать под тихий голос. Ему снится кареглазый мальчик с битой, который защищает город от безумного мужчины, покрытого страшными ожогами.       – Спи, Волк. Завтра трудный день, а нам еще нужны силы для борьбы. Спи. Я буду охранять твой сон, Волк.

***

      – Подумать только. "Мы лишь хотели убраться в этой палате!". Боже, сколько еще раз мне говорить о том, что теперь эта палата моя. И Мелисса!        Питер просыпается, вплывая в реальность, словно на большой волне: сначала медленно начиная ощущать всё тело и "приятную тяжесть" на бедрах, а потом резко осознав своё плачевное состояние. Оборотень чувствует солнечные лучи, что падают на его закрытые веки, ощущает порывы слабого ветерка, который влетает в палату через окно, слышит голоса медсестер в регистратуре и плач посетителей в комнате отдыха. Мир движется дальше, когда он застыл. Словно муха в янтаре.       Ему так отчаянно захотелось посмотреть на окружающий мир. На движение и жизнь. Увидеть то, что у него отняли силой. Но Питер не спешит открывать глаза. Помнит обещание подождать своего странного человека.       – Доброе утро, Волк. А ты большая соня, – тянет слова неизвестный гость, шурша бумагой. Даже закрытыми глазами, Питер видит, как улыбка трогает его губы, и оборотень уверен, что у того она невероятно красивая. – Чувствуешь изменения? Уже одиннадцать, и, на самом деле, я уже перевалил за сорок. Думаю, мне стоит отдохнуть, а ты прислушайся к себе.       Шелест бумаги прекратился, и в образовавшейся тишине Питер постарался прощупать свое внутреннее состояние. Правый бок горел огнем, веки налились тяжестью, каждая конечность ощущалась прибитой к кровати, а внутренний волк... он чувствовал. Его серый маленький волчонок свернулся клубочком, спрятав нос в хвосте. Волк не мог сдвинуться с места, также потеряв свои силы, и его шерсть была скомкана в некоторых местах, а в некоторых вообще отсутствовала, уступив место погрубевшей коже с большими ожогами и мелкими шрамами.       Питеру хочется подойти и обнять его, но он может лишь наблюдать, разделяя боль и тоску на двоих. Большой человек и маленький волк.       Вместе они – сломанный оборотень, что не может не только защитить себя, но и позвать свою стаю. Они – спутанный комок боли с иссякшими силами. Но...       Им нужно справиться. Даже если вдвоем. Они должны жить. Продолжать бороться.       Потому что он всегда был таким. Питер – гордый одиночка, что сражался с судьбой, отстаивая свое мнение. Потому что он уже обошел саму смерть. Осталось дело за малым. И потому что...       У него есть две серебряные нити.       И эта причина перечеркивает все остальные, лидируя в списке.       – Эй! Эй!       Прямо возле уха Питера пощелкали пальцами, отрывая последнего от мыслей и возвращая обратно в сознание. Как, простите, его позвали?       – Ты в мыслях-то не пропадай. Я всё еще здесь, помнишь?        Внутри Питера кипели двоякие ощущения: радость бесстрашной находке, как хорошего соперника, и желание вгрызться в плоть негодного за неуважение.       – Ты там не придумывай способы моего убийства, Волк. Много не придумаешь. Да и лучше моих вариантов тоже. Это странно, я знаю. Могу как-нибудь на досуге рассказать. Вот уж правда. И, вообще-то, у меня для тебя новости. А ты ведёшь себя будто сейчас ночь в полнолуние.       Питер понимал, что половина слов, произнесенных его гостем за всё проведенное время вместе, звучит как полная чушь. Но то, что этот человек – а это, судя по запаху, был именно он – знал о существовании оборотней и, кроме того, находился возле одного из их представителей совершенно безбоязненно, удивляло его и заставляла прислушиваться даже к полнейшему бреду. Мало ли.       Люди их обычно боялись, а не сидели рядом, рассказывая удивительные истории, потому что "ну, тебе же скучно!". Люди нашли способы убивать их целыми стаями, становясь охотниками и передавая знания по наследству, а не вытаскивали голосом из комы и вытирали холодной влажной тряпкой, потому что "я чувствую, как ты горишь".       Это было неправильно. Неестественно.       – Так. О новостях. Твоим лечащим врачом стал доктор Данбар. Хороший квалифицированный специалист, который ненавидит меня. С другой стороны, он хотя бы пускает меня без скандалов. В смысле, хотя бы не каждый день. Ты бы знал, какие здесь есть врачи...       Питер незаметно для себя начинает прислушиваться к интонации и эмоциональному спектру голоса. Человек, посещающий его, жил чувствами и эмоциями, в один момент выражая тревогу и радость, смущение и восторженность. И эта аура, наполненная живыми красками, будто обволакивала беспомощного хищника, даря ему забытые ощущения свободы и драйва.       – Знаешь, я много болтаю и часто забываюсь, а люди вокруг не привыкли к такому голому потоку информации, так что... Я чувствую, когда меня не слушают, Волк. Но я также понимаю, что тебе это нужно, да? Хорошо бы, если бы "да".       Незнакомец замолчал, а Питер попытался представить его. И почему-то не мог. Почему-то он хотел оставить образ его посетителя загадкой. Возможно, боясь того, что всё это сон, а он еще лежит в коме; возможно, это становилось еще одной причиной борьбы за свою жизнь. Азарт охоты.       Иррационально, но оборотень вдруг ощутил пустоту, когда обладатель бархатного голоса замолчал. Тишина давила на него, в то время как тихие слова освобождали от оков собственного разума.       – У меня есть идея. Шикарная, на самом деле. Как и всё, что я придумываю, конечно. Если ты что-то хочешь, то сейчас я смогу это узнать. Представь себе это. Как можно ярче и реалистичнее. Можешь даже попросить меня замолчать.       Питер почувствовал чужие горечь и тоску, и ему захотелось подбодрить его.        Он НИКОГДА не подбадривал кого-либо.       Давал советы и помогал, шутил и рассказывал старинные легенды, но не был тем, у кого можно поплакать, изливая душу, или получить хлопок по спине и теплые слова. Нет.       – Я не обижусь, – это была неправда. Кажется, поняли это оба, потому что потом гость тихо добавил:       – Если только капельку.       Питер почувствовал касание холодных пальцев на своих висках и вспомнил про "шикарную идею". Он не знал, чего бы хотел сейчас. Информацию? Да. Однако, с ним сидел совершенно посторонний человек, который окружил его заботой, и спрашивать у него про семью, тем более оборотней, совсем не хотелось. Не то, чтобы Питер не доверял, но... всё это было странным. Очень. Даже для него.       Он не мог управлять своим телом, двигать пальцем или открыть глаза... Так что, да. Эта "идея" может поставить его в тупик. Знали бы его враги, что простой человек добился того, чего не смогли сделать они за несколько лет. С другой стороны, в его нынешнем положении это не должно его удивлять.       – Сосредоточься, Волк. Маленькое желание. Что тебе требуется прямо сейчас.       И Питер представил. Представил, как заходит в родительский дом, где сейчас живет семья его сестры, как Кора первой запрыгивает на него, не давая своему любимому дяде переступить хотя бы порог прихожей, как идет на кухню поздороваться с альфой, становясь немой поддержкой рано повзрослевшей волчицы. Представил, как дом наполнен запахами сладкой выпечки, свежеиспеченного хлеба с корицей и цитрусовых, что так любит Талия и её маленькие бесята. Это был аромат ЕГО дома. И пусть Питер не жил здесь и бывал в родных краях только по праздникам и на выходных... но где-то внутри себя, Питер знал, что это был его дом. Его стая. Стая, которая всегда рада была его видеть и испечь к его приходу мятное печенье, что сами терпеть не могли.       – Хорошо, – прозвучало совсем грустно и слабо возле левой щеки, обдавая кожу потоком воздуха. На минуту возникла тишина, прерываемая лишь дыханием человека, которое оседало на коже оборотня, мелкой дрожью спускаясь куда-то вниз. Но следующие слова гостя вновь были наполнены солнечной жизнерадостностью, исчерпывая переломный момент.       – Вот уж не ожидал, Волк. Мятное печенье? А мне говорили, что самые безбашенные вкусы у меня.       Опять такой грустный смешок.       – Но я тебя услышал, Волк. Сегодня я не смогу исполнить твое желание, но я выполню своё обещание.       Если его гость знал об оборотнях, то Питер допускал мысль, что он смог понять причину этого желания. Медикаменты и хлорка, болезнь и тревога тяжелым грузом оседают в легких бессильного волка, а на задворках памяти всплывал запах гари. Однако, Питер также не был уверен в том, что это была хорошая идея.       – Кстати...Ты упустил свой шанс, Волк. Так что ты будешь слушать мои истории очень долго. Очень-очень.       Питер начинает привыкать, как легко незнакомец может вытащить его из тяжелых воспоминаний и мрачных мыслей. Это становится его обыденностью. Дом – это люди, а не здание, верно?       И палата вновь погружается в звуки: голос, что рассказывал про героев; шелест бумаги; нервное сердцебиение человека и тихое дыхание оборотня. Мир вокруг встрепенулся и ожил.