2. Открывая глаза...
10 сентября 2018 г., 21:07
В этот раз Питер проснулся раньше, судя по отсутствию солнечных лучей на лице и чужого дыхания перед собой. Хотя его гость уже был в палате, но сидел на подоконнике и что-то негромко напевал себе под нос.
Закрытыми глазами оборотень сильнее ощущал такие незаметные на первый взгляд мелочи: звук колыхающейся занавески, легкий сквозняк, который разбавляет духоту застоявшегося воздуха, стук веток о стекло и стены, скрип открывающейся двери под потоком свежего воздуха. Так много и так мало одновременно...
А потом Питер почувствовал Это. Запах мятного печенья и булочек с корицей, что слабым ручейком витает в палате, смешиваясь с ароматом свежесваренного шоколада. Горячий напиток готовит его сестра по вечерам, когда, отправив детей спать, она садилась возле камина и, кутаясь в плед, вязала членам стаи новые свитера. Талия любит горячий шоколад с невероятной дозой сахара. Любила.
Осознание накрыло Питера разрушающей тишиной и тихим скрежетом под ребрами.
Талия ЛЮБИЛА горячий шоколад. Талия ЛЮБИЛА собирать всю стаю со всех континентов на праздники в родительском доме, всегда успевая приготовить им подарки. Она ЛЮБИЛА вставать рано утром с лучами солнца, пройтись по территории волком, обновляя метки, неслышно зайти в библиотеку и, выхватив очередной старинный фолиант из его рук, выгнать Питера к себе в комнату, по дороге всучив ромашковый чай. Его она тоже любила...
Талия любила свою семью, свою огромную стаю, своих капризных детей, своего вредного братишку, которого вырастила и всегда окружала заботой.
Она одна из тех, кто, действительно, дорожил им. Они все ценили его. Они все любили...
Питер впервые готов был заплакать. Не когда потерял слишком строгих родителей, что не замечали его; не когда их щенок Балу попал под машину или его милая тетя Марджи не узнала его; не когда альфой стала Талия, и все будто разом забыли о существовании еще одного ребенка, тихого задрота, что прятался по вечерам в большой библиотеке под стопками семейных книг. НЕТ.
Питер потерял семью. Не его, конечно. Это была семья его сестры и её мужа-человека, и, естественно, бесконечные родственники их родителей. Кузины из Мексики, троюродные братья из Канады и Аляски, безумный дядя из Техаса и странноватая тетя из Невады. Всего лишь дальние родственники. Но... опять это огромное "НО"...
Это была его стая. И пускай они в детстве не замечали его, и, возможно, стали причиной его холодной отстраненности и потока едких комментариев, ...
В то же время, они слушали его.
Пусть он прятал самое важное в замысловатых узорах ехидных замечаний, они видели и СЛЫШАЛИ его. Он был начитанным и мудрым, и стая доверяла ему. Он был их ИНФОРСЕРОМ. А это говорит о многом.
Не семья, но уже стая.
И Талия. Его дорогая Талия. Маленькая смелая волчица. Глава огромной стаи. Хранительница очага большой семьи. И мать.
Боже, малыши...
Питер сделал судорожный вздох, пытаясь абстрагироваться от всего, что творилось в его голове и так услужливо было подброшено его памятью. И этот запах корицы с мятой...
– Без понятия почему они не сделали этого вчера.
Сквозь дымку ароматов выпечки пробился запах морского бриза. Обладатель мягкого голоса.
– Они нашли тебе массажиста, и он придет уже через полчаса. Умничка, да?
Питер бы усмехнулся на этот голый сарказм в купе с – он уверен – обворожительной улыбкой.
– Ты очнулся позавчера ночью, они могли бы и поторопиться.
Уже прошло столько времени... Ночью? Что делал незнакомец в палате у пациента в коме ночью?
– С другой стороны, молодцы, что вообще нашли. С них станется.
Послышались осторожные шаги, и щеки Питера коснулись холодные пальцы. Они прочертили линию до подбородка и вернулись обратно, рисуя на пути невидимые оборотню узоры. Нежно. И очень грустно.
– Я знаю, что ты хочешь услышать на самом деле, Волк.
Стая. Семья. Альфа. Две связи.
– Прости, Волк. Я не могу тебе сказать. Не сейчас. Я знаю то, что ты хочешь услышать. Однако, это будет тяжело. Для нас обоих, Волк.
Понимание того, что у его посетителя есть информация, зажигает огонь возбуждения в нем. Задвинуть воспоминания о пожаре, криках, боли подальше, запереть крепкой дверью, чтобы прислушаться к единственному, кто сейчас его ОБЕРЕГАЕТ?
Это так Чисто и Невинно.
– Я... я скажу тебе только то, что ты не один. Как бы тебе сейчас это ни казалось, ты не одинок. Продолжай держаться, Волк, и я вытащу тебя. Ты главное не опускай руки, договорились?
Серьезный тон не сочетался с теплыми, детскими оттенками голоса, да и Питер и так понимал, что его обладатель не часто бывает так сосредоточен. Не опускать руки? Питер собирался вгрызться в глотку судьбе и заново вступить в бой со смертью, если это поможет ему вернуться к родным. Он собирался сражаться, как бьются запуганные люди в отчаянные времена. Бесстрашно, безвозмездно и благородно.
– А пока мы ждем, я тебе расскажу одну удивительную историю. Возможно, ты ее слышал, Старичок.
Шутливый тон вновь звенит в голове, приятно ограждая от противного писка аппаратуры. Тонкие пальцы в последний раз обвели контур лица оборотня, а потом исчезли, оставляя согревшуюся кожу на растерзание прохладному воздуху. Со стороны окна вновь раздаются шелест бумаги и тихое сопение человека.
– Это не просто история. Легенда. Но в каждой сказке есть доля правды, да? Будем надеяться... Итак. Что ты знаешь о каниме, Волк?
***
Питер окунулся в водоворот процедур, которые чередовались один за другим. Массажист оказался неболтливым и совершенно не любопытным, за что оборотень был искренне благодарен. Осмотр врача на этот раз он постарался запомнить и прислушивался ко всему, что говорил ему доктор Данбар. Конечно, ничего нового или многообещающего он не узнал, однако, лучше быть проинформированным. Всё это время нервное сердцебиение и громкое дыхание отсутствовали даже на его этаже, и Питер не знал, стоит ли ему быть благодарным или чувствовать себя покинутым. Но оборотень не успевает ничего предпринять, как в его палату вновь врываются запах морского бриза и бумаги, а также нервное дыхание и звучание мягкого голоса. Ему опять напевали что-то нежное на иностранном языке. Как его гостю удалось договориться с руководством больницы он не представлял, но каждые два часа в палату заходил медбрат и менял позу оборотню, заодно немного разминая затёкшие мышцы. В такие моменты голос замолкал, и палата погружалась в "больничную атмосферу": звуки аппаратов, наставления врачей и разговоры медперсонала. Удивительно – или же совсем нет, – но медбрат, приходящий к Питеру был также молчалив, как массажист, и никак не реагировал на присутствие постороннего в палате. Они были в середине истории про группу злодеев, что по указке властей собирались спасти мир от "вселенского хаоса", когда Питер услышал хриплое: – Пора. Бедра вновь придавило тяжестью чужого тела, а лица коснулись теплой ладонью с холодными пальцами. – Только три часа дня. Остался последний. Сотый. И ты сможешь открыть глаза. Хорошие новости, не правда ли? Несмотря на бодрый голос, палату заполнило не восторженность и возбуждение, а грусть и смирение. Словно табачный дым, чужие эмоции оседали на легких оборотня, а кожа покалывала от фантомного ощущения потери. – Боже, ты же всё чувствуешь. Обреченность в голосе с усмешкой на губах. – Я... просто... Ты не мог бы придумать, как хочешь называть меня. Пожалуйста. Просьба казалась странной и смехотворной, только вот тон снова был серьезным, а голос дрожащим. – Я знаю твое имя, а ты пока не знаешь моё. Я обязательно представлюсь тебе потом... а сейчас... Сейчас придумай мне имя сам. До того, как увидишь меня. Просто обращение. Наверное, незнакомец был не просто человеком, или всё же Питер мог двигать мышцами лица, потому что через минуту сверления взглядом, посетитель отодвинулся от его головы, и зашуршал бумагой. Питер же уже давно знал, как зовется это чудо на его ногах. – Всё. Можешь открывать глаза. Копошение исчезло, и палата погрузилась в волнительную тишину. Чужие тонкие пальцы исследовали обездвиженные руки, поднимаясь от запястья до локтя и возвращаясь обратно. Бездействие затягивалось. – Эй, всё в порядке? Волк? Возле головы легли две руки, а лица коснулось тяжелое дыхание. – Что случилось? Ты уже должен открыть глаза. Я же чувствую твое спокойствие и радость. Что не так? Я достиг сотни. Это точно. Я никогда не сбиваюсь. Волк? Это как-то связано с твоим внутренним зверем? Слова вылетали рекой, немного сбивчиво и невнятно. Не для оборотня, конечно. – Волк? Чужое беспокойство никогда не было таким приятным и тяжелым одновременно. Питер ощущал себя очень значимым, но и чувство вины давило непереносимой ношей. – Ладно. Ладно, спокойно. Проделаем вчерашний трюк. Сосредоточься, Волк. Я помогу тебе. Давай! Уже такие привычные пальцы легли на виски, немного массируя их, и оборотень весь подобрался. Он позвал своего спасителя, громко и протяжно, как зовут стаю, а потом резко распахнул глаза, чтобы наконец увидеть этого несуразного человека... Коньячные глаза, наполненные тревогой... – Ты дурак, Волк! Как ты меня напугал! ...россыпь корúчных родинок... – Я же стал сомневаться в своей работе, а в ней я никогда не сомневаюсь. Знаешь, что это значит для меня? ... вишневые губы, искривленные в гневе... – Для тебя это игры, что ли? Меня хотел увидеть? Увидел бы же, блин, всё равно! ... вздёрнутый наморщенный нос... – Надеюсь, ты доволен. Потому что теребить связь ради... ...нахмуренные брови и каштановый хаос на голове... – Чтобы просто увидеть меня. Мммм... Это... ладно, это мило. ...аристократичная бледность кожи, покрытая румянцем смущения... – Спасибо. "Просто чудо, маленький хищник" ...аромат морского бриза, уже ставший таким привычным и домашним. Парень, совсем подросток, смотрел на него, как на что-то невероятно важное. Совершенно недетскими глазами. Чужие пальцы продолжали путешествие по рукам оборотня, а на губах играла искренняя улыбка. "Обворожительная, как я и думал" – Прости, но это самое удобное место, Волк. Тем более моё лечение предполагает контакт. Парень совсем по-звериному наклонил голову набок, разглядывая лицо оборотня. – Ты красивый. Прозвучало быстро и с придыханием, как если бы слова вырвались против воли. Светлую кожу покрыл легкий румянец, а глаза распахнулись в замешательстве. Затем лицо подростка исчезло с поля зрения оборотня, и тому открылся вид на потолок. Необычный вид. Вместо пустого белоснежного потолка палаты Питер увидел бумажных журавлей, замерших в воздухе и немного покачивающихся под дуновением сквозняка. Много белых бумажных журавликов. Теперь он хотя бы понял причину постоянного шелеста листов и необычного запаха бумаги. И те странные слова человека... ...Я знал, что ты очнешься после двадцатого... ...Думаю, ты сможешь открыть глаза после сотни... ...на самом деле, я уже перевалил за сорок... Многое начинает проясняться и иметь смысл. Тысячи журавликов из оригами. Питер не знал смеяться ему или нет. История про неизлечимо больную, маленькую девочку была всего лишь грустной сказкой. Хоть Питер и знал, что вера способна на невозможное... История с трагичным концом всё равно оставалась лишь историей. Поэтому почему обычный человек сидел возле коматозного с листами бумаги... Питер хотел верить. Он слышал мягкий голос, что звал его сквозь бесконечные кошмары того злополучного дня. Оборотень вновь и вновь пробирался сквозь стену криков и дыма, чтобы проснуться в холодной, суровой реальности, но там, где его ждали. ...Просыпайся, Волк. Я тебя уже заждался... Питер хотел верить в свое спасение, но его встретил мальчишка с безумными глазами, который складывает бумажных журавликов в честь старой детской сказки. Он не знал, что ему делать. Где-то внутри он понимал: всё происходящее неправильно. Ненормально. Верить в мимолетно увиденное лицо, в привычное звучание теплого голоса, в касание незнакомых рук? Это глупо и безрассудно, совсем не так, как следует поступать. Но... ...Продолжай держаться, Волк, и я вытащу тебя... И Питер поверил в надежду. – Спасибо, – искренним шепотом. Перед глазами вновь возникло молодое лицо со всё еще покрасневшими щеками. А потом подросток мягко улыбнулся и посмотрел наверх. – Ты бы слышал мои "баталии" с врачами в начале. Боже, Волк. Они все такие скептики. Как маленькие обиженные дети. Слышать смех, видеть, как судорожно дергается венка на шее и движется кадык – чертовски приятно. И запах восторга в прохладном морском бризе... – Они думают, что я приклеил их и подвесил на веревки. Странные они, да? Парень продолжает рассматривать потолок, а перед глазами Питера стояла открытая шея с молочной кожей. Он еще никогда так остро не ощущал себя волком. Изумительно. А ведь раньше ему хотелось всего лишь глотка воздуха или капли воды. – Но что эти врачи могут знать, да? – парень опускает глаза на Питера. Карий омут с янтарными вспышками... – Они вот считают, что у тебя невероятно красивые серо-голубые глаза. С "невероятно красивыми" не поспоришь, но, – парень придвинулся так, что теперь их носы соприкасались. – я-то знаю, что твои глаза горят красным, как последний луч солнца в закате. Возможно, Питер крупно ошибся. Безумные глаза цвета коньяка, который он так любил за книгой, смотрели прямо в душу израненного оборотня отчаянно и жадно, что, абсолютно точно, идеально сочеталось с полным бредом, сказанным только что.
