Инструкция к Гэвину Риду

      Когда тебе тридцать шесть, на многие вещи смотришь иначе.       Не боишься никого обидеть, взять свое или сломать ненароком. И уж точно не относишься всерьез ко всякой экзистенциальной херне: той самой, время для которой в никак не проходящий кризис среднего возраста.       Если в двадцать подскакивал посреди сна от непрошенной, полубезумной мысли: «Кто я и что, нахер, происходит», то успокаивал себя тем, что все, в общем-то, впереди, и стоит только постараться (хорошенько постараться, порвать жопу, если надо, но выгрызть свое: и жизнь хорошую, и много денег, и что там еще пристало иметь нормальным людям), то будущее будет сладким, как вишенка на пышной груди какой-нибудь красотки. Или даже лучше.       Не знал же тот славный парень, что где-то на другом конце города в тот же год, в тот же самый момент, когда навязчивая мысль не дает уснуть впервые, уже собирают первую модель «высокоинтеллектуального андроида для повседневных нужд».       Как не знали ни он, ни миллионы людей по всей стране, во что превратится мир спустя каких-то шестнадцать лет.       Тридцать шесть — это уже ближе к сорока, и когда в прошлом с десяток поводов для нервного срыва и отличная работа в полиции, поневоле начинаешь думать — наверное, для гражданской жизни совсем не годишься. Вопрос «кто я и зачем» задаешь себе чисто риторически, по привычке, и ответ на него чаще всего находится застрявшим где-то среди бликов льда на дне стакана с чем покрепче.       Сначала он хотел дом, семью и работу. Чтоб жена красивая, чтоб пиздюки бегали и, может быть, пес (у кинологов перехватить, если с кем сможет ужиться).       Но чтобы был дом, нужно работать.       И он работал как проклятый. Двадцать четыре на семь.       А вместе с ним работали и в «Киберлайф».       Спустя пару лет, когда андроиды уже перестали быть диковинкой, город принял их сначала на общественные работы, потом на сложные и опасные для здоровья человека и просто на низкоквалифицированные. Очень скоро рядом с убирающими мусор железками появились первые бродяги с табличками: «Андроиды отобрали мою работу».       Он быстро понял: чтобы не оказаться с голой жопой на асфальте, надо быть настоящим профи. Чтобы не вышибли со службы, даже если все вокруг будет утыкано этими консервными банками. А работа на пределе, она, понимаете ли, совсем не вяжется ни с семьей, ни с домом. Даже на старых псов, отслуживших свое в полиции, ни сил, ни времени.       Так что в тридцать шесть у него остались только стальные нервы.       Иногда, в особо ветреные ночи он слышал, как они скрипят, и чувствовал себя мостом, не иначе. Тем самым, что перекинут до Канады, и что каждый божий день выдерживает на себе черт знает сколько идиотов, снующих туда-сюда, а под ветрами стонет неслышно для людей.       Вот такие у него были нервы.       Крепкие, до первого лопнувшего каната.       Но канаты не лопались — расползались.       Тихо, год за годом, прядь за прядью, и каждая нить убавляла количество сна и людей вокруг.       Зато в его жизни появилось много кофе, много «со мной все в порядке» и снотворного тоже много — из того, что удавалось достать через знакомых. С работой в участке имитировать здорового копа становилось все труднее, но он справлялся, потому что никогда не рассматривал трудности как приговор. Его держали за хорошую раскрываемость, за собачью хватку, за то, что был одним из самых, мать его, стрессоустойчивых парней на всем континенте.       Пусть с межличностным общением дело швах, в остальном он был чертовски, на зависть хорош.              Настолько хорош, что успешно сдал тест на сержанта, и теперь ждал вакантное местечко. Потому что завтра сержант, а послезавтра уже лейтенант — хоть что-то стоящее. Конечно, большинству нормально всю жизнь в офицерах, но не пойти ли им всем в задницу?       Время шло, место не освобождалось.       Он спал меньше и хуже. Прилагал больше усилий, чтобы держать стабильный результат, а тело все чаще одаривало побочками: болью и усталостью.       Всего тридцать шесть, так много надо успеть (для чего?), а вокруг все больше безупречных киберлайфовских выродков. И ни одному из них не надо прилагать усилий, чтобы иметь идеальные показатели. Ни один из них не мучается бессонницей, раздумывая над новыми делами, над тем, что еще надо успеть сделать, какую заполнить бумажку и кому не нагрубить, к чему могут прикопаться и за что могут вздрючить.       Он не был андроидом, он был хуже андроида.       Жизнь — просто список дел, но он, в общем-то, не имел абсолютно ничего против.       Таковы правила.              Он говорил себе это и семь лет назад, впервые заметив полицейских андроидов.       Правила меняются, и, чтобы выжить, приходится меняться самому. Быть еще лучше, еще злее, еще наглее. У него это получалось как ни у кого другого. Пусть без любви ближнего своего, но кому нужна эта любовь, когда в карманах дыра, а на одно и то же теплое кресло в полицейском участке с десяток претендентов?       Ко всему можно привыкнуть. Иногда люди годами жили с застрявшей в теле пулей. Так и он жил с осознанием, что однажды его просто заменят. Ничего, жилось нормально, не гноилось даже — только призрачно тянуло и злило.       И если не хочешь привыкать, то придется. Но до этого можно попробовать сделать хоть что-то. Не принять легко, не прогнуться с ходу. Даже проигрывать надо уметь красиво. И он искренне считал, что умеет.       Так он говорил себе, одним прекрасным утром столкнувшись нос к носу с новым образцом от «Киберлайф», приписанным к лейтенанту Андерсону. Старика, кстати, он тоже не любил — как можно любить того, в ком как в зеркале видишь свою физиономию из недалекого будущего?       Постаревшую, сморщенную, пропитую рожу.       В комнате допросов, и без того маленькой и душной, с андроидом стало еще тесней и поганей. Старик и его сладкий мальчик, вот как называлась эта картинка, и наблюдать за ними было одновременно смешно и дико. Он и не сдержался — рассмеялся в голос, когда машина предположила, что может самостоятельно провести допрос. Ну да, допрос девианта. Железо к железу, мать их!       И все-таки его допустили. Допустили, и консерва показала неплохой результат. Хороший, если быть точнее, и где-то за стуком крови в ушах оглушительно скрипнули собственные зубы. Плохое знакомство началось с выполнения той работы, в которой он сам оказался бесполезен.       Он смотрел в спокойную физиономию робота и запоминал, как тот смотрит, как двигается, слушал, как говорит. Вглядывался в надежде зацепиться за изъян, неточность, чтобы потом отразить все в докладе. Одна ошибка, и эта груда металлолома выметется отсюда к чертям собачьим, это уж точно.       Но андроид не ошибался. Не ошибался, даже потребовав прекратить попытки вывести девианта силой после признания, не ошибался, даже стоя под прицелом и глядя в лицо детектива поверх ствола пистолета. В конце концов, кто понимает андроида лучше, чем другой андроид?       Ошибся он сам.       Ошибся, не послушав в первый раз, когда андроид посоветовал не трогать девианта.       Ошибся, настаивая на своем, даже видя, что девиант выходит из-под контроля.       И ошибся больше всего, схватившись за оружие.       В тот момент, глядя в глаза андроида, он понял, что попал.       Потому что тот был спокоен и собран, а вот он сам — ни черта. Это срыв, детектив, скажет потом капитан Фаулер.       Заебет объяснительными и отчетами. Загоняет по проверкам и медкомиссиям. А в этот черный год он действительно не был уверен, что пройдет все так же просто. Учитывая бессонницу, учитывая постоянное нервное напряжение — задень и взорвешься. Это называется «сгореть на работе», но никто, ни один хер не должен узнать про это.       Он уже чувствовал, что будет, если вдавить спусковой крючок до упора. Оглушительный выстрел в замкнутом помещении, а пуля, пробив киберкожу и каркас, войдет в искусственные мозги (какие они, интересно). Он изучал строение андроидов и знал уязвимые места — эти детки вовсе не пуленепробиваемые.       Если бы лейтенант Андерсон не вмешался, все могло быть иначе.       Опустить руку с оружием оказалось так же сложно, как прыгнуть с небоскреба без парашюта. Опустить руку с оружием значило «я облажался». И все-таки он сделал это, потому что он — самый крутой парень в этом участке. А крутые парни — не безответственные чмо и могут нести ответственность даже за свои срывы. И все-таки…       Адреналином ударило до легкого головокружения — плохой признак, признак слабости.       — Тебе это просто так с рук не сойдет, — выплюнул в сторону лейтенанта и, бросив короткий взгляд на застывшего на месте андроида, вышел из помещения.       Можно сказать «позорно сбежал», а можно: «пресек развитие конфликтной ситуации».       Так он и напишет в отчете позже.              — Если бы Хэнк не влез, я бы объяснил тебе, что людей надо слушаться, — говорил он, склонившись к осевшей на колено машине на следующий день. Разлитый кофе пропитал брюки на колене андроида.       Слово за слово, как это бывает, да еще и невидимый для камер сектор — грех не врезать. Один удар в живот — ну что это для жестянки, а? Кто же думал, что та согнется пополам, совсем как живая. Но диод на виске — ровного голубого цвета. Эта дрянь даже сейчас ничего не чувствует. Он бы совсем не удивился, если бы все оказалось показухой, рассчитанной на удовлетворение ожиданий. Ведь человек, когда бьет, ожидает реакции? Тот, значит, и поддался. Поддаются слабым, а он — не такой.       — Держись подальше, — наклонился, опираясь ладонями о колени. Воспоминания о невыпущенной пуле слишком свежие. Вот в этом гладком лбу могла бы красоваться дыра. — В другой раз я тебя жалеть не буду.       И он с радостью, при первой же возможности выполнит обещание.       «Только дай мне повод, жестянка. Только дай мне повод».       Но поводов не было.       Высокоинтеллектуальный кусок дерьма не реагировал на подначки, был светел ликом и чист умом настолько, что вызывал только головную боль. Первое время он требовал: «Принеси кофе, ушлепок», но каждый раз оказывался и без кофе, и без какой-либо реакции, кроме «я подчиняюсь только лейтенанту Андерсону». «Ушлепок» менялось несколько раз, от «урода» и «ублюдка» до «кисоньки». На «кисоньке» диод впервые сбился на короткое желтое мерцание, но больше удовольствия видеть растерянность андроида не представлялось.       Скоро и это осточертело. Шутка без развития перестает быть смешной. Единственная отрада — Андерсон день ото дня выглядел все более взбешенным. Должно же быть во всем этом дерьме хоть что-то хорошее?              И когда однажды, прямо посреди рабочего дня, из кабинета капитана Фаулера пулей вылетел лейтенант, хлопнув дверью до треска в ушах, он был вне себя от удовольствия. Они так и не рассчитались за случай в допросной, и как славно, если у старого мудака наконец образовались проблемы. Давно пора отправить его на заслуженный отдых.       На его место придет сержантик, любой, насрать кто, освободит свое местечко (сколько можно ждать, тест сдан давным-давно), а через несколько лет, отслужив сержантом, он и сам пойдет на повышение. Обязательно пойдет, потому что в отделе, конечно, были неплохие парни, но ему самому и в подметки никто не годился.       Если бы все было так хорошо… Но не в сказке же живем, верно?       Поэтому, когда капитан позвал к себе и вывернул на больную голову гениальную идею, он только переспросил «А?», и выглядел, наверное, совсем идиотом. А уж чувствовал себя так точно. И Фаулер, глядя тяжело, исподлобья, заключил:       — Забирай напарника и вали делать свою работу, детектив Рид, иначе я быстро найду тебе замену с этим делом.       Под «этим делом» кэп имел вовсе не конкретное расследование.       «Это дело» ожидало за стеклянными дверями, изображая из себя колосс среди моря людей, и мигало синим диодом на виске.       «Вот же мразь», — думал Рид, соглашаясь на авантюру.       В конце концов, лучше иметь опасное дерьмо под боком, чем гадать, где и когда можешь случайно в него вляпаться.