Когда поют вороны

"И если жизнь - базар крикливый Бога, То только смерть - его бессмертный храм."

      На рассвете по тишине лесной звонким ручьем разлилась трель соловья. Она пленила каждое дерево, окутала каждый камень, согревала каждого обитателя этого леса своим теплым течением. Но лес сегодня необычайно немногословен, в полной тишине пропускает через себя пение, и камни кажутся острыми, битыми стёклами, животные все исчезли, как по-приказу самой природы. Это не нравилось прекрасному певцу, даже напугало его, поэтому он смолк. Завертел головой и спрятался среди веток осины. На мгновение в чаще стало совсем тихо. Наверное, так же тихо, как в голове глухого. Но певец на то и другом назван, чтоб не бросать лес в трудные минуты. Взъерошил перья свои, голову вверх задрал да запел солист в песчаных одеяниях. Решив развеселить своего зеленого друга, соловей запел ещё звонче, ещё громче. Но ненадолго. Песню прервал вороний грай.       Черные птицы осели на деревья, как тягучая черная смола оседает на мыслях в тяжелые моменты жизни. Царапали деревья когтями, листья с веток срывали, бросая на земь, как грязь. Они каркали то друг на друга, то на соловья. Тот на секунду оторопев, взмахнул крыльями и устремился на верхнюю ветку. Но вороны сидели и там, как знали заранее его действия. Певец прыгал по ветке, подобно загнанному в угол зверю. Он дрожал и жалобно пищал, ерошил свои пустынно серые перья. Его большие, но до безумия грустные черные глаза, подобно черному жемчугу, сияли на солнце. Нежный и трепещущий голосок его пронесся звонким криком по лесу, и ждал соловей ответа от старых елей и дубов... Но не дождался. Лес молчал, как никогда до этого. Абсолютная тишина давила на птичку, пойманную в сеть жестокой жизни. Вороны закричали не птичьим криком, а удушающим все надежды воплем. Запели вестники смерти свою мрачную серенаду, да пустились в пляс. Прыгали по веткам, взлетали и падали, ерошились и дрались. И каждый, как по указанию неизвестного, окружал соловья, образовывая круг беспросветной тьмы. И не мог соловей взлететь. К его крыльям, будто привязали камни, он не мог их даже поднять.       Вороны были всё ближе к певцу леса, они были всё шумнее, и соловей заметался по ветке, запрыгал, в небо взметнуться пытался. Истошно кричал и звал на помощь родной лес. Тот самый лес, что сотню раз он успокаивал от бурь. Тот самый, что сейчас прискорбно молчал. Но только круг смерти сомкнулся, пропал у певца голос, как к обеду пропадает роса. Вцепились вороны клювами, словно волчьими зубами, в крылья бедняги. Рвали их да ломали, клевали ему глаза и грудину пробивали когтями. Закрыли вороны черными крыльями последний луч солнца, закрыли и кусок нежного неба. Пропал чистый запах леса, как пропал и соловей. Его били крыльями и клювами, словно тысячью стрел, в глотку лезли да череп разламывали. Топтали труп сотнями ног да кишки его потом по веткам разбросали, а сердце склевали. Заржали вороны человеческим смехом, запели губами смерти и в небо взлетели огромной стаей. Труп соловья в облаках надвое разорвали, кинув куски под корни деревьев... А лес всё молчал. Не отзывались деревья, отвернулись лишь от мертвого тела их друга и склонили ветви к земле, зарыдали в безмолвной тишине.