Замок без ключа

Верстак, в глубоких тёмных царапинах, оставшихся ещё со времён первого проклятия, в несмывающихся пятнах краски и ожогах от паяльника и разнообразных растворов, преобразился в праздничный стол. Белая, ещё тёплая после утюжки скатерть с мягкой бахрамой скрыла все его изъяны. Льняные салфетки насыщенного бордового тона, в цвет возвышающейся посередине бутылки французского вина, подсвечник на тяжёлых бронзовых лапах, тонкий фарфор и столовое серебро. Разобрать весь скопившийся в подсобке за годы хлам и отделить его от вещей действительно ценных и полезных, пожалуй, было не под силу даже магии. Хотя Тёмному было бы не сложно наложить на комнату иллюзию и превратить тесное помещение хоть в бальную залу, хоть в изысканный будуар, но он удовлетворился тем, что протёр пыль, переставил ящики с инструментами к стоящему у стены шкафу и приставил к верстаку два венских стула, предоставив сумраку скрадывать притаившийся в углах беспорядок. Переменилась не только комната: в замершей на пороге женщине тоже с трудом можно было узнать грубоватую хозяйку закусочной. На смену вечной кофте пришла тяжёлая узорчатая шаль, грудь обтянула шёлковая блузка с треугольным вырезом… Завершала наряд чёрная юбка-солнце, одновременно и элегантная, и легкомысленная. Вдова явно приготовилась к свиданию, и волосы, обычно стянутые в пучок, рассыпались по плечам упругими локонами. Сейчас, несмотря на седину и паутинку морщин на лице, мало кто осмелился бы назвать её «бабулей». - Румпельштильцхен? - Да? — встрепенулся Голд, обнаруживший, что вместо того, чтобы встретить гостью, как подобает, молча стоит, созерцая содержимое вышеупомянутого выреза. Что же, возможно, вечер сложится интереснее, чем он предполагал. - Я рано? Позвольте пройти? — Кажется, вдова запомнила его угрозу звать её в этот вечер по имени, и первая взяла светский тон. - Нет, как раз вовремя, — он с запоздалой любезностью протянул ей руку и проводил к столу, отодвинул стул. — Садитесь, ма… Бернадет. Приступим немедля, а то киш остынет и вы не сможете оценить его по достоинству. - Сами готовили? — с живым любопытством поинтересовалась гостья. - У меня тут и кухни нет, — Голд уселся напротив и расправил свёрнутую салфетку. — Разве что дома… Но, признаться, в кулинарии я разбираюсь больше в качестве едока, чем повара. Так что ужин я заказал у ваших конкурентов. Ну-ну, Бернадет, — опередил он её упрёк, — врагов надо знать в лицо, а конкурентов тем более. Вот вы бывали в «Белвью»? Или «У Эзопа?» - Обходилась как-то. - И зря, — парировал Голд, не обращая внимания на её язвительный тон. — Между прочим, туда захаживают ваши постоянные клиенты, когда им хочется чего-то посерьёзнее какао или сезонного обеда по скидке. - Вы что ли? — задрала подбородок вдова и презрительно сузила глаза. - Ну, наконец-то, — улыбнулся Голд, — я вижу ту Бернадет, которую я знаю последние тридцать лет, а не благоухающую духами нимфу… - А что, плохо? — внезапно смутилась вдова. — Может быть, волосы убрать, — пробормотала она, опуская взгляд. - Нет, тебе очень идёт, — честно сказал Голд. — Но все эти «позвольте», «благодарю» сбивают с толку. И, если хочешь знать, я не захаживал в «Бевелью» по меньшей мере год. А что касается «Таверны», сегодня я побывал там в первый раз, чтобы купить всё это, — он указал на расставленные по столу закуски, — так что, для меня это тоже новый опыт. Будем дегустировать вместе. - И кто же там бывает? — вернулась вдова к животрепещущей для неё теме. - Прекрасные, в полном составе, разве что без принца Нила, — с готовностью сдал Голд королевское семейство. — А в «Бельвью» мистер Джонс был частым гостем, пока ему не отказали в кредите. У Регины там и вовсе персональный столик, который никто больше не может занимать. - И у тебя тоже небось, — уверенно констатировала его собеседница. - Я бываю там редко, но отказываться от привилегий не в моих правилах. Если хочешь, — он улыбнулся, — свожу тебя туда в следующий раз. - Следующего раза не будет, — осадила его Бернадет, и Голд тихо засмеялся. - Раз так, сполна насладимся этим, — он указал на уставленный закусками стол. — Тут бризоль, профитроли с форелью, фуагра, сыр с белой плесенью. Ну и ещё вяленое мясо и яичный салат с сельдереем от Эзопа, «настоящая мужская еда», если верить их рекламе. Однако, всё равно советую начать с киша, пока он тёплый. Голд отрезал от круглого пирога два аккуратных треугольничка и разложил их по тарелкам. - Выпьем? — спросил он и не дожидаясь ответа разлил вино по высоким бокалам. - Подожди минутку. Я хочу это попробовать трезвой. Бернадет взяла в руки вилку, отломила от киша крошечный кусочек, отправила его в рот, тщательно пережевала и замерла с задумчивым видом: - Ну, это не совсем пирог, скорее омлет, в котором с мукой переборщили. - В омлет вовсе не нужно класть муку, — возвёл глаза к потолку Голд. — Иначе это будет не омлет, а запеканка. И в соус к спагетти не нужно добавлять крахмал, чтобы было сытнее. - Много вы в этом понимаете, — отмахнулась вдова. — Давайте мясо попробуем? - Валяйте, — скаламбурил Голд, — но только после тоста. — Он поднял бокал и торжественно провозгласил: — За этот вечер, Бернадет. За нас обоих. Маг дождался, когда его гостья сделает глоток, и тоже отпил немного. Интересно, как скоро амортенция начнёт действовать? На него самого, если верить заверениям Снейпа, зелье не должно оказать никакого влияния. Он кинул внимательный взгляд на мадам Лукас. Та как ни в чём не бывало подвинула себе блюдо с вяленным мясом. - Похоже, это едят руками, — подцепила она кусочек поменьше. - Мужская еда, — усмехнулся Голд и отломил себе ещё кусок киша. — А я, пожалуй, пирожка поем. Голд был готов к тому, что зелье подействует не сразу, но спустя минут сорок, пришёл к выводу, что оно вовсе никуда не годится. Вдова Лукас, которую он знавал ещё в бытность её Бернадет, мужней женой и вполне юной особой, вела себя как обычно. Вернее так, как она могла бы вести себя в этих необычных обстоятельствах. Она, по всей видимости, решила расслабиться, и получать удовольствие и от еды, и от беседы. Она перепробовала почти все, что стояло на столе, выпила ещё вина (но всё напрасно!), перекидывалась с Голдом ехидными фразочками и вместе с ним пускалась в рассуждения о рецептах и тонкостях готовки. Голд и сам мог бы извлечь некоторое удовольствие из подобного времяпрепровождения, если бы не омрачавшая вечер мысль о том, что эксперимент провалился. Пусть иногда Бернадет Лукас смущалась, когда Голд называл её по имени, а порой в её интонациях и движениях проглядывало что-то неуловимо женственное, манящее и соблазнительное, но, пожалуй, в отношении хозяйки кафе к магу и антиквару и без всякой амортенции можно было разглядеть что-то вроде своеобразного флирта. К тому же и в их предыдущие встречи суровая вдова реагировала на упоминания о своём прошлом чуть ли не с девичьей робостью. - А почему, — спросила она вдруг, — ты позвал на ужин именно меня? Я ведь не какая-нибудь там красавица, да и в молодости ей не была. «Всё-таки началось», — заключил Голд, уловив влажный блеск выжидающе уставившихся на него серо-зелёных глаз. - Что, если мне нужен был собеседник, знающий толк в еде? Бернадет Лукас улыбнулась снисходительно: - Таких и без меня немало найдётся. - Ладно, ты меня раскусила. Я хотел тебя связать, обездвижить и накормить с ложечки. Это моя страшная месть. - Если бы каждая месть была настолько страшной, — она задумчиво уставилась в тарелку, перевела взгляд на изрядно укоротившиеся свечи, встала и прошлась туда-сюда по тёмному помещению. Надела висевшие на груди очки и сразу словно прибавила себе лет десять. - Сними, тебе не идёт, — брякнул Голд первое, что пришло на язык. - Нет, — покачала головой Бернадет Лукас, — я хочу видеть тебя как следует. Понимать, чего ты хочешь. «Действует», — отметил Голд про себя, а вслух поинтересовался непринуждённо: - Разве это так важно? - Разве так важно, что мне идёт, а что нет? — ответила она вопросом на вопрос. - Важно, — он встал и снял с неё очки. — Или, может быть, я не люблю, когда меня разглядывают. - Прекрасный ужин. Роскошный. — они стоят слишком близко друг к другу, но он и сам виноват в этой мизансцене. — Часто ты так ужинаешь? - У меня редко бывают гости. - А знаешь как обычно ужинаю я? — Голд молчит, и она сама отвечает на свой вопрос. — Когда все посетители расходятся, девочки прибираются в зале, и я отпускаю их по домам. А после я остаюсь на кухне одна. Стою над кастрюлями и в них часто что-то да есть: суп дня, сезонный салат, мы готовим их не под заказ. Я ем стоя, из кастрюли грязной поварёшкой. Это и есть мой ужин. - С тех пор как Руби уехала. - Да, с этих пор. А завтрак и обед — это пробы, которые я снимаю с блюд, прежде чем подать их клиентам. - Такова жизнь, Бернадет. Твоя, в итоге, сложилась не так-то плохо. - Лучше, чем я могла мечтать. Тяжёлая шаль скатилась с плеч и упала на пол, но никто из них не наклонился, чтобы её поднять. Под тонкой тканью проступают очертания округлых плеч, и Голд видит капельки пота на обнажённой шее, уже не на молодой, но всё ещё соблазнительной. Бернадет Лукас глядит на него расфокусированным взглядом: - Мне не на что жаловаться. Только я всю жизнь жила для других. Для братьев, для дочери, для мужа, для внучки. А сейчас самое время учиться жить для себя, но только не выходит. Ты научишь меня, Румпельштильцхен? Вот как это работает, — думает он. — Гордая старая волчица больше не огрызается. Она в его руках. И он может сделать сейчас с ней, всё что захочет. Но что делать, если он не хочет ничего? Или хочет? Чувствовать рядом поддатливое тепло, целовать губы, не важно чьи, только бы целовать, слышать стук чужого сердца, ощущать торопливые и нежные прикосновения и касаться самому. Забыть обо всём. Хотя бы пару часов прожить так, будто нет ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. - Я тебе нравлюсь? - Уже давно. Ты поэтому меня позвал? Вместо ответа он целует её. И она отвечает уверенно и страстно. Его руки скользят по шёлку — сейчас он может позволить себе всё, и Бернадет его не остановит, а утром проснётся с тяжёлым похмельем и даже не будет помнить, что натворила вчера — какое прекрасное зелье, магия за которую платить вовсе не обязательно: наслаждайся фальшивой любовью и за последствия не придётся отвечать. Он замирает. - Что-то не так? Всё не так. И это нежное беспокойство в её голосе — ложь, воздействие чар. Сила всех Тёмных, множество артефактов, теперь ещё и зелья — и ничего настоящего. Он не то что любовь, даже страсть к себе не может возбудить без помощи магии. - Ничего, Бернадет. Просто я не хочу пользоваться ситуацией. - Как…? - Ты устала, ты хочешь спать, — говорит он и вместе со словами с его уст срывается магия, сильнейшая в двух мирах. Женщина обмякает в его руках и он тащит её к кушетке чуть ли не волоком, как мешок с картошкой. Для двоих тут тесно, особенно если второй — женщина таких обширных достоинств, как Бернадет Лукас. Он водружает её голову на подушку, снимает туфли, накрывает пледом, подавляет зевок. Тёмным спать не обязательно, заключает он про себя и направляется к прялке, прясть шерсть из шерсти. Хорошие нитки всегда пригодятся, а у него нужда не в золоте, только в забвении.