Bartender

— Детишкам вход воспрещен. Анни смотрела на юную посетительницу сверху вниз с ехидной улыбкой, отводящей внимание от ее усталых глаз. Девочка с пышной шевелюрой, одетая во все черное, была ниже ее, но судя по большим зеленым глазам, смотревшим Анни прямо в душу, вряд ли ее пугал вид или рост барменши. Возможно, потому что Анни и не казалось страшной. Странной, да, но жуткую атмосферу этой странности в некоторой степени приглушала ее внешняя хрупкость и, наверняка, тонкий голос, благодаря которому Анни даже могла показаться редкому человеку милой и очаровательной, какие бы наглые неженственные слова она при этом не произносила. Однако у барменши создавалось впечатление, что будь она большой и страшной, то все равно бы не испугала эту девочку. Подросток зашел сюда в сумерках, при том, как Анни заметила, предварительно дождавшись, когда его покинет единственный посетитель и бар, пусть и на время, опустеет. — Меня тут ждут, — заявила девочка. На ее лице застыла серьёзность, такая смешная и неподходящая столь милому круглому лицу. — Вы должны быть в курсе. — О да, если бы у нас появилось детское меню, меня бы точно предупредили, — хихикнула барменша и этой своей фразой вызывала у девочки напряжённую озадаченность. Анни, забавляясь, наблюдала, как ее лицо вытягивается, губы чуть приоткрываются, брови сдвигаются в замешательстве, а глаза сверлят дырку в зрачках барменши. Анни едва сдержалась, чтобы не захохотать и когда ее улыбка растянулась чуть ли не до ушей, девочка закатила глаза и выпустила раздраженный выдох. — Издеваешься? — хмуро спросила она. — Я за пакетом — так понятней? Анни, все еще ярко ухмыляясь, указала ей кивком на барную стойку. Туда она и прошла, закопавшись где-то внизу, пока ее невысокая спутница оперлась руками на столешницу и стала нервно выжидать, то и дело поглядывая по сторонам. Анни нарочито долго копалась в своих шкафчиках, занятая размышлениями о Дикси. В тот раз барменша все-таки поостереглась вызывать такси, на случай если водитель окажется мужчиной, и оставила пьяное тело спать на диване за закрытым от глаз местом для курящих. Ее нерадивая клиентка поднялась рано утром, когда бар еще был закрыт и только одна лишь Анни присутствовала в нем вместе с ней. Брюнетка была в явном ужасе, когда сознание ее очнулось и она припомнила события прошлой ночи, но что-то подсказывало Анни, что вовсе не стыд заставил девушку проигнорировать стакан воды, который любезно был поставлен на столике возле нее, и умчаться прочь из бара, не наградив Анни и толикой благодарности. Барменша отчетливо помнила страх и растерянность в глазах спасенной ею молодой особы, когда та прошмыгнула мимо с опущенными в пол глазами, словно боясь, что если она окинет взглядом свою рыжую спасительницу, то ей придется потратить время на признание ее присутствия. Да, наломала она дров вчера, но Анни нисколько не злилась на нее. Ее Готэм как байронический герой — что бы он ни натворил, ты все равно сопереживаешь ему. — Помощь нужна? — Девочка вывела Анни из раздумий. Напряжение в тоне ее голоса и нервное постукивание пальцев по столешнице подсказывали, что это предложение не столько жест доброй воли, сколько желание поскорее уже уйти из дурацкого бара и оказаться подальше от странной барменши с ее издевательствами. Анни резко всплыла над барной стойкой, от чего подросток чуть отпрянула, совсем незаметно дернувшись. — …Тебя бы в голубое платьице да на лужок, — прощебетала барменша, чуть ли не жмурясь в усмешке. — Тебя бы да в кунсткамеру, — не осталась в долгу девчонка. Она не прошептала это высказывание себе под нос. Она сказала его вслух, глядя барменше прямо в глаза жестким уверенным взглядом. Ей нечего было бояться — Анни не доставит ей неприятностей с работой — ей было велено передать пакет и выбора у нее не было. Да и барменша все равно лишь рассмеялась на это оскорбление. — Вот он, мой Готэм! Обиженный жизнью, но дерзкий и бойкий с пеленок! — весело воскликнула она, выкладывая коричневый сверток на столешницу. Девочка, так сильно похожая на кошку, покачала головой и закатила глаза с пренебрежением. Она почти не говорила, но по ее живой мимике Анни сразу становилось понятно, что именно она о ней думает. Бродяжка приберегла «спасибо» для кого-нибудь менее чудаковатого и уверенным шагом покинула бар с несчастным пакетом в руке. Что бы ни было внутри и какую работу бы ни выполняла такая юная и уже замешанная в преступную деятельность девочка, Анни было все равно. Ее глаза бы вновь потускнели от скуки, если бы в этот момент, чуть не задев уходящего подростка плечом, не зашла Дикси. Анни за все их встречи видела сотни разных грустных оттенков выражений лица этой девушки, но такого не видела еще никогда. Поражение и смирение отражались во всем ее облике и особенно — в глазах. Вновь плотно одетая, она медленно подошла к стулу, что был прямо напротив Анни, тихо, со вздохом, опустилась на него и оперлась локтями на столешницу. Анни вскинула брови, но не стремилась первой нарушить повисшую странную тишину. Она не стала ни подбирать ей выпивку ни спрашивать о ее самочувствии, потому что знала, что сейчас услышит что-то очень особенное и не хотела спугнуть момент отвлеченными разговорами. Готэм — натура очень тонкая… напряженная и натянутая. Как самая настоящая ослабевшая струна и, если ее грубо дернуть, она не только дзынькнет, но еще и слетит с головки грифа, да и непутевые руки по дороге рассечет. Анни, однако, в свои конечности верила. —… Спасибо за тот раз… — наконец, заговорила посетительница, полным уязвимости и искренней благодарности голосом. В нерешительности она подняла глаза на Анни. — … Я бы… Я просто… больше не могу… Она снова уставилась в столешницу, и Анни было видно, что слова даются ей очень тяжело. Ее шумное дыхание казалось очень громким при выключенном радио. —… Мой бойфренд, — наконец, продолжила она, когда Анни ей не ответила. Эти два слова вырвались с таким трудом, что барменша могла услышать ком в горле Дикси, преграждавший им путь. Затем слегка дрожавшая девушка завернула рукава на своем кардигане, открыв взору работницы свои несчастные руки. На них были синяки и кровоподтёки, особенно покрывавшие кожу вокруг запястий, — свидетельства крепкой хватки, а еще побоев, которые эти самые руки перенимали на себя, блокируя удары ради защиты более уязвимых мест. Анни не удивилась. Молча и нахмуренно она разглядывала бесценно доверенную ей сокровенную тайну. — Он и трезвый тот еще мудак, а как напьется… — Дикси махнула рукой. — Он гуляет от меня, вечно пропадает… да лучше бы пропал! Потому что как приходит, то вечно что-то… что-то сделает. Я ни с кем общаться толком не могу, потому что если, вдруг, взревнует, то я одними руками не отделаюсь… — она махнула рукой и всхлипнула, не в силах продолжать свою исповедь. — Почему не обращалась в полицию? — На лице Анни не было и тени улыбки. Барменша заняла себя протиранием бокалов, исподлобья наблюдая как изящная белая ручка собеседницы сворачивается в кулачок и прикрывает рот. Банальный вопрос, но спросить стоит. — Потому что он сам полицейский, — ответила Дикси и подняла на Анни взгляд, полный отчаяния, а в тоне ее в этот момент просквозила горькая ирония. — Я боюсь обратиться даже к этому… к Гордону. Потому что если мой вдруг узнает… я даже не знаю, что тогда будет. С каждым словом голос девушки терял устойчивость и наполнялся плаксивостью. — Что ж, бросить его, я так понимаю, гиблое дело… — сделала вывод Анни с серьезностью в словах. — Конечно! — быстро ответила Дикси, ведь ответ был очевиден. — Мне от него не сбежать! — Правда? Дикси немного растерялась, уловив некий слабый сарказм в голосе барменши. -… Да. Если он найдет меня мне крышка! — И больше ты не собираешься ничего с этим делать? Просто оставишь все как есть? — Анни бросила свое занятие и оперлась на столешницу, возвышаясь над Дикси, но отнюдь не покровительственной позой. — А что мне делать?! — выпалила брюнетка с раздражением и взглянула прямо в карие глаза, будто бы пыталась донести очевидную истину, непонимание которой вызывает в людях гнев. — Я просто хочу, чтобы все это закончилось! Анни смотрела на свою клиентку прежде невиданным той холодным суровым взглядом. Выдержав самую тяжелую для Дикси паузу, барменша заговорила каким-то чужим недружелюбным голосом: — …Чем дольше я живу среди вас, тем сильнее выделяется одна ваша странная тенденция, человечество. — Она склонила голову, изучая лицо брюнетки, словно опасный зверь маленькую мышку. — Когда вы висите на обрыве над черной беспроглядной пропастью, а чья-то нога давит вам пальцы, вы, вместо того чтобы пронзить эту ногу ножом, отчаянно ждете, что под вами вдруг внезапно вырастет земля. — Барменша оттолкнулась от столешницы и принялась протирать свое рабочее место, но не отвела при этом хищного взгляда от опешившей брюнетки. Последняя сказанная ею фраза прозвучала с неприкрытым колючим осмеянием. Это совсем не та реакция, которой желала Дикси. Девушка в изумлении раскрыла рот, она не скрыла ни боли, ни разочарования в своем взгляде. — Ты… ты меня обвиняешь, что ли?! — почти закричала она, но Анни покачала головой. — Ни в коем случае, — просто ответила барменша. — Я не пытаюсь сказать, что, раз уж ты такого выбрала, то сама виновата и теперь расхлебывай. Красота мечтает о бережных руках, — философски протянула она, растягивая фразу. — Руки у твоей зазнобы далеко не бережные, но на них же не стояло предупреждение, когда ты его повстречала, верно? Я лишь ясно, по-моему, вопрошаю о том, что ты будешь делать. И твой ответ… ничего! — Анни с какой-то фрустрацией пожала плечами. — А что мне, повторяюсь, делать?! — голос Дикси истерически срывался, сама она начала медленно подниматься со стула, готовая разнести бар в щепки. — Он грохнет меня, ты понимаешь, грохнет?!  — О, нет, я-то понимаю… — Анни отличалась железным спокойствием, не возмущенным поднимающейся яростной громкостью голоса собеседницы, — страх и все такое… Ведь обладатель раненной ноги может вовсе и не парализоваться от одной раны… — Тут барменша прильнула обратно к стойке, чуть не столкнувшись с поднявшейся Дикси лбами, — но, знаешь… — прошептала она хриплым, таинственным голосом, — и земля у тебя под ногами тоже вряд ли вырастет. Все мысли в голове Дикси перепутались, но возмущение от тона ее собеседницы никуда не делось. Она не знала, что сказать и не сразу поняла смысл слов барменши. Медленно отходя от Анни, Дикси качала головой и вместо слов из ее рта вырывались придыхания. Затем брюнетка в сердцах вылетела в дверь, которая громко дзынькнула в ответ колокольчиком. Анни не пыталась ее остановить. Шли дни, пролетали вечера, а Дикси больше не возвращалась в «Tipsy Toots». Однако Анни за нее не волновалась. В конце концов, что такое время? Готэм силен, он выживет как бы тяжело ему не приходилось. Он и без Анни знает, что ему делать, ему не впервой бороться. Ссоры с Готэмом бывают опасными, но Анни готова была рискнуть. Ведь, если Готэму нужен толчок к правильным действиям — Анни всегда подтолкнет.

***

В беспроглядной черноте ночного неба светился одинокий кружочек света от прожектора, издали смахивающий на застывшего светлячка. Тьма накрыла все улицы Готэма, размазав его очертания с ночью. Не горели фонари. Не горели окна. «Услуга Джеремайи Валески», — думала Анни. Однако, она знала свой город слишком хорошо, чтобы испугаться такого запустения. Даже несмотря на то, что катастрофа такого масштаба происходит с ним впервые. Потому что как бы ни била его жизнь, Готэм вряд ли когда-нибудь эмоционально обнищает. Но мрачная ирония была в том, что все эти эмоции, даже самые светлые, как например любовь или привязанность, служили чуть ли не всегда главными факторами обращения Готэма к темной стороне. Он раз за разом в новых телах ходит своей давно протоптанной дорогой, ища любовь и понимание, мотивацию для изменений, для своего собственного лечения, но в ответ получает совершенно обратный результат. Снова он укореняется в насилии, снова уверяет себя, что ему не нужны всякие глупости, но в глубине души все равно продолжает мечтать о маяке, о светлом поводе бороться за свое счастье и здравомыслие снова и снова. И во имя этой борьбы Анни и осталась. «Tipsy Toots» был заброшен, но не смотря на все пережитые напасти, он здорово сохранился. Именно сюда Анни шла в кромешной тьме, а не к манящему свету над зданием готэмской полиции. Стекла были побиты и оттого занавешены — любезность прихвостней Джерома Валески, которые в свое время устраивали погром в городе, прежде чем их духовный лидер разбился о крышу машины, отдавшись-таки Пропасти, над которой висел. Вот и к Анни они заглянули. Бедняги. Ни клиентов, ни работников. Тишина, одиночество, но самое главное — свобода. Анни, захватив дробовик с патронами, прошла в подсобку и зажгла там желтый свет, который проживет от силы часа два, насколько обычно и хватает старого генератора. Здесь в закрытом старой тряпкой и спрятанным под деревянным стеллажом коричневом ящичке хранилось ее Лекарство. Слишком большое количество коробок с выпивкой отвлекали от него внимание. Она вытащила его, присев на корточки, сбросила тряпку и еще раз оглядела пластиковые бутылки с черной, как густые чернила, жидкостью. Братья Валеска, Пингвин, Пугало, Джервис Тетч — все это болезнь в организме измученного города, его реакции, из обычного наводнения мафией перерастающие в опухоль. Все-таки было что-то поэтичное в городской эвакуации. Город спит под наркозом, готовясь к серьезной операции, чтобы в лучах будущего Дня проснуться новым. Она и думать не могла, что вскоре ей подвернется такая огромная возможность — самой разбудить Готэм обновленным, наконец-то вылечить его, пока никто не видит и не мешает. Лучшего времени, чем сейчас, чтобы действовать, не было. Тут вдруг половицы заскрипели и Анни встрепенулась, старательно пряча ящик обратно. Ее дробовик был наготове, но как только человек, потревоживший «Tipsy Toots» в эту околоапокалиптическую ночь, нашел дверь в подсобку и предстал перед Анни, она опустила его. Это была Дикси. В серой футболке и легкой черной накидке. Она молчала. В глазах ее была непередаваемая пустота. С рук, скользя по ручке грязного молотка, стекала кровь. Пока ее лицо застыло в оледеневшем отрешенном выражении, по лицу Анни ползла ядовитая ухмылка, а сама барменша распрямилась и расправила плечи. Анни всегда тянуло к человечеству, но никогда оно не могло ее принять и понять, заставляя ее болтаться на краю, отверженной и чужой. Человечество — единственное в мире существо, с которым она чувствует хоть какую-то связь и в то же самое время оно так неимоверно удалено от нее, что заставляло ее чувствовать себя безбрежно одинокой и единственной в своем роде во всем мире. Но потом она встретила Готэм. И вот перед ней возникло еще одно живое доказательство, что город ее Слушает. Что он Понимает ее. Что они неимоверно Похожи. Что Готэм — ее Дом. А куколка вновь превратилась в бабочку. Миссис Льюис, мисс Киттс, мистер Вон (дело, с которым он связан, партнеры-полицейские обсуждали в баре) и вот, теперь, Дикси все как один, хоть и были похожи на плюшевых мишек, все равно имели когти с клыками. Им ненужно было взращивать рожденные в муках темные желания. Они давно готовы были сорваться с цепи, нужна была лишь поддержка и удобный повод. Анни, с наслаждением вдохнув полные легкие воздуха, чувствовала себя невероятно полезной. Готэм — несчастный, жестокий психопат, то и дело всеми способами взывающий о помощи. Анни — шокотерапия. Она была уверена, что если бы Джеймса Гордона не унес водоворот других событий, он бы выяснил всю правду, но еще Анни была убеждена, что этот полицейский совсем не то, что нужно Готэму. Ни он, ни Буллок, ни сумасшедший Барнс, чью здравую рассудительность застилали темные видения, мешавшие ему лечить город Правильно. «Этому городу нужен Герой» — думала она, пока потрепанной тряпкой стирала кровь с рук Дикси, усаженной на старые коробки, — «но заслуживает он только такого как Я».

Конец.