but it wasn't a cult

Майлз Кейн не имел ни малейшего понятия до этого лета, каким образом один человек может столько всего поменять, принести столько радости, но и страданий, бесконечного одиночества. Ни одна песня, ни одно слово не было способно выразить те чувства, что испытывал он за эти несколько теплых месяцев. От любви до ненависти, или скорее вечной всепоглощающей фоновой любви до еще более порочно-образной любви, но все в тайне. Разумеется, никто не знал о его чувствах, да и не могло и речи быть об этом. Слишком много всего они могли узнать уже из песен Майлза… Но сдаться он не может, ни за что. Он часто стоял перед зеркалом и меланхолично смотрел вглубь собственного отражения, видя всё, и ничего одновременно, проводил пальцами по коже лица, по волосам, стоял так долгие минуты, абсолютно ничего не делая и ни о чем не думая, отдаваясь власти той самой фоновой любви. По всей стене в его комнате висели большие фотографии с концертов, карты любимых городов. В дни меланхолии ему казалась бесполезной и даже отвратительной вся эта жизнь звезд, клубы, выступления, деньги. Было все, а самого главного – что ценилось превыше «все» - не было. Это проходило, но только это. Занимаясь самобичеванием, Майлз не замечал никого и ничего, так проходили дни, недели. Немытые кружки и чай, бесконечно завариваемый от одной заварки, на обед и ужин одно яблоко. Майлз ни о чем не думал, разве что проклинал себя за глупость, ругал судьбу и Бога за чувства. Ведь так не должно быть? Задавая себе подобные вопросы, Майлз не добивался ничего. Обычно он курил, затем писал стихи на случайных клочках бумаги, будь то долларовая купюра или салфетка, бросал их недописанными на пол, а затем уходил в клуб или бар, чтобы выйти из затянувшейся меланхолии. Иногда ему казалось, что как прежде ничего не будто, что одиночество будет длиться вечно. Во-первых, эта совсем некстати пришедшая любовь, во-вторых, любовь не совсем обычная. И ничего не предпринимая, парень страдал дальше, медленно разрушая веру в лучшее и надежду на забвение прошлым (ведь прошлое порой спасение от сумасшествия). Этим утром солнце решило не показываться, поэтому Майлза разбудил будильник. «Да, да, любовь – это риск», - пробормотал он, выключая приставучую мелодию. Не теряя времени, которого все равно в последнее время было слишком много, Майлз поднялся с кровати и прошел на кухню. Каждое движение юноша проделывал небрежно и неаккуратно, любой старый знакомый удивился бы, увидев педантичного друга в таком состоянии. Чем более Майлз распускал себя, тем более росло в нем ошибочное осознание себя дитем «разбитого поколения», битника, шатающегося по миру. Но кто мы, чтобы осуждать его? Никто не может винить юного Майлза в пристрастии к Американской литературе восьмидесятых, да и пусть весь мир – от комнаты до кухни, пока подобные вещи не вредили, они шли на пользу. «Горькая, с примесью зависти любовь к человеку, который так поразительно умеет всегда оставаться собой, любовь яростная, смешанная с презрением и близкая к помешательству, с улыбкой нежного обожания, но одновременно и черной зависти… любовь…которая...никогда не принесет плодов, потому что он слишком безумен.»- вспомнилась цитата, так метко характеризующая нынешнее состояние Майлза Кейна. «Не думаю, что безумен он», - думал Майлз, - «Скорее я сошел с ума». Майлз налил кофе в кружку и отхлебнул немного. На автоответчике было сообщение. Майлз нажал на кнопку, продолжая поглощать живительную жидкость, обжигающую пересохшие губы. «Это Майлз Кейн, что делать после гудка вы знаете, вперед.» *гудок* «Хэй, Майлз», - раздался голос Тернера. Майлз дернулся и разлил горячий кофе прямо на майку. -Тернер! - выдохнул парень. «Я сейчас дома, в Шеффилде, через пару дней мне нужно будет провести некоторое время в Лондоне, а моей сестры сейчас нет в городе.…Вот я и подумал – может, ты сможешь меня выручить – приютить у себя на денек-два? Перезвони мне». Голос Алекса звучал так ярко и волнующе, что совсем не вписывался в мрачную атмосферу Лондонского утра, заставляя солнце выглянуть, наконец, из-за туч и осветить Майлза Кейна теплыми лучами. Майлз мгновенно схватил телефон и набрал номер друга. На том конце сразу же подняли трубку. -Майлз, это ты? Ну, наконец-то! – донесся из трубки беспрестанный поток слов Тернера, - через три часа рейс, я уж думал, ты не позвонишь. Ну, так как, ты позволишь пожить пару дней у себя? -Конечно, друг, я встречу тебя в аэропорту, хорошо? – проговорил Майлз. -Да, Майлз, до встречи, и, чувак, спасибо! – прокричал Алекс в ухо Майлзу и отключился. Майлз прижал трубку к груди, и, впервые за много дней, его лицо украсила улыбка. Александр Дэвид Тернер прилетает в Лондон! Тот, в кого Майлз был давно и безбожно влюблен, прилетает в Лондон.