Rules? No, they choose love

Лес был необычайно тих этим вечером. Ели не шептались между собой тихим скрипом, не трещали под тяжестью снега сухие ветки и холодный ветер не завывал жутким гулом. Густо поросши деревьями, он делал тьму наступающей ночи ещё чернее, и только бледная луна на мигающем далёкими звёздами небе светила в полную силу, прокладывая путь меж мощных стволов. Почти что млечный. Такой же белый, по свежему рыхлому снегу, на котором едва ли были различимы лунки оставленных мелкими животными следов. Одно лишь тяжёлое сбитое дыхание непрестанно бегущего зверя нарушало молчаливый покой. Юнги не знал, была ли за ними погоня, в правильном ли направлении он двигался. Он лавировал между деревьями, скакал по буграм упавших на землю стволов и бежал туда, где падали холодные лучи лунного света. Не думал ни о чём лишнем. Одна только мысль мигала красным в охваченной болью от сотни эмоций голове: «Защитить своего омегу». Увести подальше от опасности. Он чувствовал, как отчаянно Чимин прижимался к его спине, как крепко его дрожащие руки держались за жёсткую шерсть на загривке, и только это, наверное, останавливало от того, чтобы с концами отдаться безумию. Волк внутри бесновался. Мощные лапы пробивали твёрдый наст и вязли в снегу, из пасти пеной шла слюна, навострённые уши были готовы уловить любой лишний шорох, а глаза горели опасным жёлтым. Звериным. Он двигался наугад, не зная наверняка, куда приведёт их двоих. Прошло немало времени, и они, вероятно, были уже очень далеко от волчьего поселения, но сердце альфы всё ещё неспокойно металось, вынуждая лететь по лесу дальше. Куда угодно, только не обратно. Позади ждёт ещё большая неизвестность. Он не был готов к тому, что там произошло. Они не были. Луна всё выше поднималась над лесом, влача за собой чёрное покрывало ночи, и Чимин, приоткрыв зажмуренные глаза, поднял их к небу, чувствуя щекой тяжёлое дыхание Юнги. А ведь и правда – та следует за ними верным товарищем, не отставая ни на шаг. Словно присматривает за ними, как за родными детьми, оберегая от опасности. Прямо как родители в детстве рассказывали. Как они же сами когда-то и оберегали. Он долго смотрел на бледный грустный лик, пока на собственном не проступало ни единой эмоции: взгляд пустой, словно стеклянный, больно саднит раны, особенно ту, что образовалась на сердце, а в теле не осталось никаких сил – ни моральных, ни физических. Он не понимал, как такое могло случиться. Какова причина. Он был растерян, опустошён, разочарован, и продолжать этот список можно бесконечно, только позитивным его никак не назовёшь. Ещё не нагнало его полное осознание того, чем всё обернулось, но одно он понимал точно: он сбежал из дома, а Юнги забрал его с собой, как и обещал под покровом ночи. И, что удивительно, у него нет ни малейшего желания повернуть назад. – Юнги, – позвал слабый голос, и волк резко затормозил передними лапами, оставляя за собой глубокие борозды. Он обеспокоенно повернул морду, пытаясь выцепить боковыми зрением омегу на своей спине, испугавшись, что у того что-нибудь болит или ещё чего хуже, но тот только приподнялся на дрожащих руках, пытаясь нормально сесть, и ласково провёл ладошкой по чёрной шее волка, успокаивая, негласно заверяя, что всё хорошо. – Юнги, ты устал. Волк только фыркнул отрицательно, поскуливая, и мазнул языком по пальчикам Чимина на своей шее, этим заверив, что с ним всё нормально, что тому сейчас о своём благополучии заботиться нужно, а не его. Его альфий долг – защищать своего омегу любой ценой. А Чимин совсем не тяжелая ноша, чтобы Юнги мог от неё устать. Во всех смыслах. Вдалеке мелькнули странные блики, словно кучка светлячков закружила между чёрными деревьями, иногда прошмыгивая из-за одного ствола за другой, как бы стараясь, чтобы их не заметили, как в детской игре. В этом месте немного сильнее тянуло холодом, и Юнги, дёрнув ушами, понял, что они вышли к реке. «Малыш, держись крепко» Голос Юнги в голове прозвучал неожиданно, и Чимин вначале с непривычки испуганно дёрнулся. А потом выдохнул сокрушённо, укладываясь обратно, крепче обнял за шею и, притеревшись щекой к шее волка, прошептал едва слышно: – Прости меня. Юнги на это ничего не ответил, возможно, даже не услышал, но Чимин решил не забивать голову и просто прикрыл глаза, полностью доверяясь своему альфе. Волк, прибавив шагу, выскочил из лесного плена и осторожно подкрался по заледенелому снегу к реке, что в этом месте казалась уже и беспокойнее их привычного места встречи. Дёрнув ушами, он быстро сообразил, что двигаться нужно вниз вслед за течением. Так они вероятнее всего набредут на знакомые края. Юнги эту местность не знал, но здравым умом понимал, что двигаясь к югу от поселения они должны оказаться недалеко от тех мест, где встречались весь последний год, но тревожить Чимина и выпытывать дорогу не собирался, чувствует же, в каком тот состоянии. Вернее даже сказать несостоянии. Вряд ли сходу вообще хоть что-то сообразит. И он обеспечит ему безопасность, сам себе не позволит иначе. Прибившись к кромке леса, Юнги на пробу потоптался лапами по ледяному насту, проверяя его на прочность, чтобы ненароком не переломать себе ноги, и, убедившись, что провалами тот не угрожает, сорвался с места, уносясь вдоль берега. Деревья проносились мимо размытой чёрной лентой, они летели со склона горы к её подножью, пока берега реки становились шире, а течение успокаивалось, а Юнги не начал подмечать знакомые детали в окружающих видах, с облегчением понимая, что они вышли на знакомую территорию. Чимин на его спине, будто почувствовав это по сбавившему темп бега альфе, либо просто сердцем учуяв родные края, он же у него натура романтичная, зашевелился, вновь осторожно приподнимаясь, и усталым прищуром осмотрел округу. – Юнги, – позвал так же тихо, и волк плавно перешёл на шаг, дёргая ушами, показывая, что внимательно слушает его. – Юнги, мы можем пойти на наше место? Пожалуйста. Чимин не знал, куда ведёт его Юнги, немного смущался, что пользуется сейчас почти барскими услугами, гоняя альфу верхом на его же спине, корил себя, что подверг его опасности, столкнув с отцом, и просто в целом запутался в собственных мыслях и эмоциях. Юнги терзания омеги ощущал почти физически, в мыслях поскуливая от бессилия исправить это, повернуть время вспять и забрать назад свою настойчивость на знакомстве, ведь в итоге больше всех пострадал только сам Чимин. Он теперь за его жизнь в ответе, забрав омегу из родного дома, а исполнить его скромное желание оказаться там, где он чувствует себя спокойно и безопасно… Да разве Юнги настолько кретин хоть мысль допустить о том, чтобы как-то ему воспрепятствовать? Найти у берега приевшийся ансамбль двух деревьев не составило никакого труда. За прошедшую неделю это место успело нехило завалить снегом, на их лавочке белая холодная подушка лежала слоем почти в две вытянутые ладони, и Юнги, тщательно стряхнув все до единой снежинки хвостом, лёг на землю, мордой помогая омеге как можно аккуратнее спуститься с себя. Чимин, вопреки этому, шлёпнулся на лавку почти каменным грузом, пальцами впиваясь в края по бокам от себя и побитым щенком следя за тем, как Юнги по-быстрому перекидывается в человека и в мгновение оказывается на корточках перед ним. Осторожно берёт холодными руками побледневшее лицо омеги, с болезненно заломаными бровями рассматривает запёкшиеся ранки на губе и виске, невесомо касается их большим пальцем, бесконечно коря себя за то, что не уберёг, и заглядывает в глаза, сейчас такие пустые и грустные, что неотрывно смотрят в его собственные. – Ты как? Вместо ответа омега только резко подался вперед, цепляясь за его шею, и обнял так, словно Юнги – последняя тростника, держащая его, утопающего, на плаву. Юнги всё понял сразу и молча прижал ближе, наглаживая по волосам, а затем осторожно приподнялся, усаживаясь на скамейке рядом. Чимин притёрся щекой к его шее, крепко зажмуривая глаза в попытке отогнать непрошенные слёзы и не показывать себя ещё слабее. Хоть Юнги и не стал бы осуждать, дай тот волю эмоциям. И он дал понять это, сильнее прижимая к своей груди. Она у него широкая, надёжная. За ней омеге ничего не угрожает. – Прости, прости меня, – зашептал Чимин, тычась холодным носом куда-то под челюсть. – Я… – Ты не мог знать, – Юнги закончил за него, мягко отстраняя от себя, и заправил сбившиеся белоснежные пряди за ухо, спускаясь пальцами вниз по щеке. Чимин выдохнул, доверчиво глядя в глаза. – Да и к тому же… – альфа опустил взгляд на разбитую губу, плавно ведя под ней подушечкой большого пальца. – Не тебе передо мной извиняться нужно. – уложив ладони на его щёки, он наклонился ближе и оставил осторожные поцелуи на ранках. – Я должен осмотреть твою спину. Чимин кивнул, послушно пересаживаясь спиной к альфе, позволяя задрать свой свитер. Юнги позади него тихо выдохнул, заметив расцветающие у правого бока омеги синяки. Рука и плечо, наверное, приняли на себя основной удар, но раздевать омегу полностью прямо здесь он не собирался. Мягко помассировав пальцами поясницу, он прошептал так, словно даже лёгкое дуновение его дыхания могло раскрошить хрупкого омегу на маленькие осколки. – Болит? – вопрос риторический, но самый уместный сейчас. – Терпимо, – Чимин ответил в тон ему, шёпотом, и поёжился, чувствуя лёгкие поцелуи на каждой ноющей ране, пустившие крупные мурашки вниз по позвоночнику. Юнги извинялся перед ним, забирал боль себе, и от этого только сильнее ныло сердце. – Юнги? – М? – Помнишь, ты обещал быть честным со мной? – он слегка повернул голову, так, чтобы хотя бы боковым зрением видеть альфу, и почувствовал, как осторожно опускают ткань его свитера, пряча от холода нежную кожу. – И я всё ещё держу обещание, – Юнги напоследок мягко огладил его спину, прекрасно понимая, к чему идёт разговор. Он не станет бежать от ответов. Больше нет. Зачем? Чимин повернулся обратно к нему, сплетая их ладони. Посмотрел в глаза прямо и устало, готовый, кажется, к любой правде. – Скажи, что на самом деле случилось с охотниками? Юнги промолчал. Он, очевидно, ожидал совсем другого вопроса, но Чимин не стал торопить его, прекрасно видя задумчивый холод на вечно серьёзном лице альфы. Юнги не смотрел на него напрямую, задержавшись твёрдым взглядом где-то перед собой, но омега ненавязчиво погладил большими пальчиками кожу на его ладонях, как бы говоря, что волноваться ему не о чем. Чимин уже прекрасно знал ответ. И альфа понял это. Его реакция была слишком очевидной. Подняв спокойный взгляд к его глазам, он убедился в этом. Скрывать правду не было смысла. Какой бы страшной она ни была. В конце концов, наглая ложь прямо в доверяющие ему глаза сейчас была бы ножом в спину. – Я убил их. Спокойно, без лишних колебаний и сомнений. Взгляд Чимина ничуть не дрогнул, как и честная ясность в глазах альфы. Словно сейчас не прозвучало ничего страшного, а в преступлениях признаваться для альфы дело повседневное. Юнги весь замер внутри, всё же страшась увидеть отрицательную реакцию омеги, пусть и не выдавал этого за внешней решительной непоколебимостью, а тот смотрел на него прямо, спокойно, слово что-то анализируя для себя. Повисшее молчание пусть и не было напряженным, но что-то в нём неприятно тяготило. До тех пор, пока Чимин не сделал глубокий вдох, не несущий за собой никакой определённой эмоции, будто просто короткий момент передышки перед тем, как пуститься туда, откуда не будет дороги назад. – У тебя не было иного выхода? – Не было. И Чимин совсем неожиданно обнял его, мягко окольцовывая шею, а Юнги застыл, не понимая, как ему реагировать. Но Чимин облегчил его муки, притеревшись щекой к его собственной, заговорив тихим голосом: – Хорошо, – искренне и будто облегчённо, и руки Юнги невольно дёрнулись, укладываясь на лопатки омеги. – Я не буду спрашивать, почему, я уверен, ты поступил именно так, как было нужно. Я верю тебе. И я… благодарен тебе. Юнги нахмурился, мягко за плечи отстраняя от себя Чимина, но в горящих полным доверием и восхищением глазах не нашёл ни капли упрёка, что безумно насторожило, даже напугало спокойствием реакции. – Ты благодарен мне? – возможно, Чимин не совсем правильно его расслышал, но утвердительный кивок заставил сомнения померкнуть. Омега хоть и наивный порою, но не дурак, уж Юнги-то это знает как никто другой. Уж не головой ли он приложился, прости господи? – Охотники убили моего папу, – одна короткая фраза, но сердце Юнги замерло, а глаза в ужасе распахнулсь. Чимин никогда не рассказывал, как потерял самого родного человека, Юнги и не спрашивал, он сам… сам знает боль этой утраты, а ковырять затянувшуюся рваным шрамом рану приносит мало удовольствия. Однако то, насколько спокойно прозвучали слова омеги, то, какая утихшая буря эмоций скрылась за этим потерявшим краски тоном, больно кольнуло под рёбрами. Через сколькое ещё прошёл его маленький мальчик, сколько боли умолчал, сколько всего утаил в сердце, не показал… Он безумно сильный. Самый сильный на свете. Юнги молча обвил его спину плотным кольцом рук, прижимая к себе крепко и надёжно. Слова здесь не нужны, они не помогут, а вот тепло человека – родного человека – знак того, что омега всё ещё не один – самое драгоценное. Самое правильное. Чимин вздохнул, зарываясь носом в волосы за ухом альфы, и прикрыл глаза, принимая его негласную скорбь. – Я не знаю подробностей, отец никогда не рассказывал, – продолжил он негромко, а Юнги осторожно запустил пальцы в его спутавшиеся волосы, поглаживая по макушке. – Оно и понятно, я был ещё совсем маленьким. Ребёнку не за чем знать всё, ему хватило того факта, что папу он больше не увидит. Но после его смерти отец запретил мне даже нос в сторону леса поворачивать. Я понимаю, почему, прекрасно понимаю его. Но этот возраст, желание вздыбить холку, – он тихо, с горечью, посмеялся. – С тех пор я знал, насколько жестокими бывают люди в погоне за своими эгоистичными желаниями. Я вырос с этим знанием, поэтому не смею винить тебя. И поэтому я благодарен тебе. Возможно, ты спас десятки невинных жизней. Юнги рвано выдохнул, будто до этого не дышал вовсе, и осторожно за плечи отстранил от себя омегу, заглядывая в его глаза. Взгляд Чимина был спокойный, с тёплым оттенком грусти, и Юнги огладил его щёку костяшками пальцев, касаясь сухих губ скромным поцелуем. Омега прикрыл на это глаза, а альфа вскоре отстранился, тычась своим лбом в его. – Как его звали? – прошептал почти неслышно, интимно деля этот шёпот только на них двоих, а Чимин улыбнулся, собирая морщинки в уголках зажмуренных глаз. – Джиён, – его голос был пропитан нежностью. – Пак Джиён. Юнги не мог оторвать от него глаз, мягко поглаживая пальцами щёку, в который раз испытывая внутри то самое неописуемое, от чего спирает дыхание и щекочет лёгкие. Так бывает только рядом с ним. – Он был красивым. И звучало это совсем не вопросом. – Да. Самым красивым. Юнги верил его словам, видя так близко собственными глазами. И правда, самым красивым. А Чимин осторожно отстранился, садясь к Юнги боком, прижимая коленки к груди, пока альфа неотрывно следил за каждым его движением. – Его не стало летом, тринадцать лет назад, – омега поджал губы, а Юнги, словно пораженный ударом молнии, расширил глаза, чувствуя, как всё внутри замерло, покрываясь ледяной коркой ужаса. Всё от понимания ужасающего совпадения. – Юнги?.. Юнги бесшумно сглотнул, надеясь, что голос не подведёт его, когда он откроет рот, мигом пересохший. – Да? – Почему вы с отцом узнали друг друга? Юнги ждал этого вопроса. Уже был готов к нему. А потому только тяжело выдохнул, пытаясь утихомирить ураган эмоций внутри, садясь плечом к плечу с Чимином и смотря строго перед собой, вопреки глазам омеги, теперь обращенным к нему одному. – Он очень похож на человека из моего прошлого.

***

Дубовая дверь распахнулась, с силой ударяясь о стену. В тяжёлой древесине с противным хрустом поползла глубокая трещина. Намджун ураганом ворвался внутрь, подлетая к сколоченному вдоль стены книжному стеллажу, и в порыве ярости начал сметать всё с полок, распихивая рукописные книги и перевязанные стопки бумаги по обе стороны от себя, почерневшими глазами выискивая что-то одно, за что в тусклом лунном освещении никак не цеплялся замыленный гневом глаз. Тонкие переплёты рвались, листы взлетали в воздух и, паря, оседали на пол, а в окаменевшие плечи вцепились острые пальцы, с неприсущей силой разворачивая к себе лицом и впечатывая лопатками в деревянные полки. – Придите в себя! – зарычал Сокджин, кажется, впервые показавший в себе твёрдый, властный стержень, а Намджун злобно оскалился в ответ, не признавая омегу, и дёрнулся, пытаясь вырваться, но твёрдый взгляд припечатал, а разбушевавшийся внутри зверь дёрнул ушами, понимая, кто стоит перед ним, и покорно прикрыл оскал, не смея навредить ему, но злость и нервозность не отпустил, продолжая щетиниться и озлобленно урчать. – Сокджин, лучше не лезьте, – предупреждающе прошипел он в ответ и попытался вывернуться из цепких рук, но Сокджин, только больше раздражаясь, сильнее сжал пальцами каменные плечи и вжал в стеллаж, без слов говоря, что не позволит охваченному неоправданным гневом альфе творить безрассудства. Как только Юнги с покалеченным Чимином на спине исчезли в темноте леса, Намджун, обвыв поднимающуюся над лесом Луну, рванул в сторону дома, в прыжке перекидываясь в человека, и скрылся за обломками входной двери быстрыми твёрдыми шагами. Сокджин, недолго думая, сорвался за ним, пока альфа не натворил дел, по пути приказав готовому броситься за ними Хосоку уводить отсюда своего беременного супруга. Нечего его стрессу подвергать, плохо сказаться может. Это только их разговор, только их дело. И если понадобится, Сокджин ценой собственной жизни отстоит честь и имя своих несчастных детей. – Буду лезть, пока вы не объясните, что происходит, – твёрдый тон, не терпящий возражений, и Намджун снова оскалился, не способный контролировать свой гнев. – Этим, увы, нужно было интересоваться тогда, когда я позволил своему сыну притащить в мой дом это отродье, – ядовито прошипел альфа сквозь стиснутые зубы, и произнесённые им слова ножом проехались по сердцу Сокджина. Ни Юнги, ни Чимин такого к себе отношения ничем не заслужили, а потому горло сдавило от больно ударившей по лёгким несправедливости. – Как вы смеете выражаться так о человеке, о котором вам ничего не известно? Сокджин шипел в тон ему, а Намджун на это удивлённо вскинул брови, а потом внезапно саркастично и громко засмеялся, слегка пугая истеричной реакцией, но Сокджин и глазом не дёрнул, сохраняя твёрдость и серьёзность. – Не известно? – альфа вновь оскалился, и оскал этот перерос в грудной рык, а чёрные глаза стремительно застелила красная пелена животной ярости и сумасшествия. Настоящий Намджун был уже не здесь. – Этот ублюдок убил Джиёна! Что… Что? Сердце Сокджина замерло, а всё внутри, по ощущениям, упало вниз. Лицо застыло в ужасе и шоке, а руки ослабли, чем альфа тут же воспользовался, вырываясь из хватки и разворачиваясь спиной к омеге, с ещё большей яростью продолжив скидывать книги с полок, нетерпеливо похлопывая ладонями по полностью освободившимся местам, будто пытаясь что-то нащупать. – Вы… – попытался выдавить из себя Сокджин, опустив руки вдоль тела безвольными тряпками, но голос надломился, ком посреди горла мешал говорить. Бред какой-то. Намджун ведь тогда объявил всему поселению, что к их землям подобрались человеческие охотники, а невовремя оказавшийся на их пути муж вожака по горькой случайности принял на себя удар, сумев на время сдержать опасность и своей жертвой выиграть время для стаи, позволив нанести ответный урон. Сказанное альфой в голове не укладывалось и не складывалось, никакой связи не прослеживалось. Всё это было так давно, Юнги же тогда было всего… семь лет! Даже если покойный Джиён пострадал не от рук охотников, это никак не мог сделать ребёнок. Совсем дитя! Да он и сейчас юнец, немногим старше Чимина, такой же наивный и добрый парень. Такое ни под каким предлогом не являлось возможным, логика не выстраивалась и не работала. – Намджун, прекратите, вы не в себе! Сокджин почти кричал, надеясь хоть так достучаться до альфы и пробудить в нём уснувший разум, и потянулся к нему руками, сам не понимая, что собирается сделать, как вдруг альфа не сдержал утробный рык и, с небрежностью схватив-таки что-то с полки, неожиданно развернулся и больно вцепился в запястье омеги, грубо дёргая его за собой ко столу, куда прямым лучом падал лунный свет, осветив помятый жёлтый листок, с отвращением брошенный на дубовую поверхность. На листе, исписанном углём, был некто, словно две капли воды походивший на Юнги. Сокджин в ужасе распахнул глаза, а Намджун, вцепившись в него взглядом, победно оскалился. – Скажете, я не в себе? – прорычал он, усмехаясь. – Полюбуйтесь. Лицо дьявола, что оставил Чимина без папы. А Сокджин и смотрел. Жадно разглядывал каждый миллиметр рисунка, сканировал размазанные пальцами линии, выцеплял каждую мелкую деталь, приходя в ужас от столь ювелирного сходства. Мужчина на рисунке был копией, коварным двойником молодого альфы, с этим нельзя было поспорить. Он смотрел и впитывал, но не позволял здравому разуму оставить его. Нет, Намджун всё равно ошибается. Пусть внешняя схожесть на лицо, только лишь она не доказывает вину молодого альфы, имея сверху целую кучу разбивающих иллюзию фактов. Сокджин верит, что это так. Он докажет ему, заставит опомниться. Он в ответе за этих детей. Тяжело сглотнув, Сокджин немного опасливо метнул взгляд к Намджуну, и, сам попытавшись удержать чувства и эмоции под контролем, заговорил спокойным, вкрадчивым голосом. – Намджун, – альфа дёрнул губами, не понятно, что тем самым выражая: то ли пытаясь утихомирить раздражение, то ли, наоборот, раздражаясь только больше. – Напомните, пожалуйста, как давно это случилось? Мужчина на его вопрос вскинул брови, напряжённо втягивая щёки, но, в тон омеге пытаясь удержать голос ровным, ответил: – Это сейчас так важно? – Важно. Намджун пихнул языком щёку и хмыкнул, напрягая скулы. – Тринадцать лет. Сокджин выдохнул, надеясь, что он двигается в верном направлении. – Хорошо, – он прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Альфа смотрел на него прямо и пробирающе, и это напрягало, но он должен довести дело до конца. – Что тогда, тринадцать лет назад, вы сделали с этим альфой? На это Намджун дёрнулся и отвёл твёрдый взгляд в окно, скрещивая руки на груди, напрягая крупные мышцы на плечах. Защищается. Прячется. Попал. Попал прямо в точку. Прочистив горло, он будто бы безразлично, но всё ещё сквозь зубы бросил: – Это касается только меня и этого… – он запнулся, будто отвращаясь произнести следующее слово. – Альфы. Всё ясно. Кивнув, Сокджин придвинулся чуть ближе, опираясь ладонью о стол, прямо о рисунок, полностью скрывая от глаз альфы ненавистное лицо, как лишний раздражитель, и всё осознавшим, внимательным взглядом просканировал его напряжённую фигуру. – Хорошо, – протянул он. – Тогда вы сделали всё возможное для того, чтобы он больше не навредил вашей семье? Намджун долго не отвечал. Он смотрел прямым взглядом на Луну в окне и глубоко шумно дышал, пытаясь утихомирить в себе гнев. Сокджин не торопил его. Дал альфе время совладать с собой и собраться с мыслями. Он и сам потихоньку успокаивал внутренний пыл, понимая, что на эмоциях и криках они далеко не уйдут, а хоть одна холодная голова сейчас нужна. Он покорно ждал, не сводя глаз с альфы, пока тот не отмер, кажется, определившийся с ответом. Намджун шумно втянул носом воздух, напрягая челюсти. Голос его теперь был бесцветен, ещё более твёрд, словно лишён вообще каких-либо эмоций. – Всё возможное и даже больше. Сокджин тихо вздохнул. Он осторожно отодвинул свою руку с листа и вновь опустил глаза на лицо на бумаге, в последний раз изучая его быстрым взглядом, а в следующий миг сжал его пальцами прямо посередине, комкая и без того помятую бумагу, и повернулся обратно к альфе, полный решимости во взгляде. – Намджун, посмотрите на меня, – его голос был вдруг уверен, а тон властен, и Намджун повернул к нему голову, смотря до костей пробирающим холодом взглядом. – А теперь слушайте внимательно, – он смахнул смятый лист на пол и шагнул совсем близко, охватывая ладонями напряжённые скулы альфы, удерживая так, чтобы тот смотрел строго на него, ни миллиметром в сторону, а сам глядел чуть снизу так уверенно, решительно, оказывая должный эффект, ведь мужчина, кажется, даже задержал дыхание, загипнотизированный его глазами. – Юнги не убивал. Он не убивал вашего мужа. Он ребёнок. Ребёнок, понимаете? Такой же, как Чимин, – при упоминании сына альфа ощутимо вздрогнул, его брови едва надломились. – И был таким же ребёнком, когда всё случилось. Вы сами сказали, сколько лет прошло. А это огромный срок. Альфа на вашем рисунке уже взрослый. Такой, каким Юнги ещё только становится. Становится, понимаете? Вы сами видели, как он юн. Произошла ошибка, тотальная ошибка, и я могу понять вас. Понимаю, что вас сподвигло. Но не оправдываю. Вы не можете обвинять человека в страшных вещах, совсем не узнав его. Вы должны были верить Чимину и доверять его выбору. Но сделали собственные выводы. И теперь сами видите, к чему это привело. Сейчас, прошу, услышьте хотя бы меня. Осторожный выдох поставил точку в кажущейся бесконечной речи. Сокджин сказал всё, что вертелось в тревожных мыслях, и надеялся, что смог донести это до Намджуна. Он, в конце концов, прекрасно осведомлён, как трудно достучаться до этого альфы, особенно когда тот твёрдо уверен в своей правоте. Сейчас мужчина смотрел на него стеклянным взглядом. Сокджин же держал лицо непоколебимым, смотря в ответ всё тем же уверенным и твёрдым. На самом деле, омега глубоко внутри боялся, что сдай он сейчас назад, они вернутся к тому, чем всё начиналось. А этого допустить никак нельзя: они взрослые люди, и ситуацию должны решить по-взрослому, «по-цивильному», путём рефлексии и разговоров, отпустив в себе животное начало. К счастью, уж в их-то возрасте внутренний зверь находится в полном подчинении человеческого разума. Тем временем Намджун накрыл одну его ладонь своей и несильно сжал, опуская со своей щеки, но не отпуская насовсем, удерживая пальцами. – А вы сами-то уверены, что знаете этого парня достаточно, чтобы утверждать что-то о нём? И голос его был неожиданно спокойным, будто бы уставшим, с совсем тихим придыханием, на что Сокджин едва заметно улыбнулся, осознавая, что и правда смог повлиять на состояние альфы. Касанием ли, словами, не имеет значения. – Юнги замечательный мальчик, – он заговорил теперь мягко, совсем не громко, а его прищуренные от слабой улыбки глаза блеснули нежностью и лёгкой грустью, и Намджун проследил это. И это ощутимо задело что-то внутри него, самому ему непонятное, но он не подал виду, однако глаз от омеги оторвать так и не смог, он был заворожен. Это магия, не иначе, и дана она далеко не каждому, и объяснить её никак. Но альфа явно ощущал, что противостоять её чарам не в силах. Он чувствовал, как понемногу отпускал гнев, проецируя эмоциональное состояние омеги на себя. А Сокджин тем временем продолжил, за маской похолодевших глаз не сумев уследить эмоции самого мужчины. – И он любит Чимина. Искренне любит. Уж в этом не может быть никаких сомнений. – А вы сами-то любили так же, чтобы так уверенно это утверждать? Намджун едва ли успел подумать, прежде чем озвучить свой вопрос, кажущийся резким и унизительным для омеги, с вряд ли желанным для самого альфы ответом, но брать слова назад не стал, а Сокджин, вопреки тому, что сердце испуганно ёкнуло и челюсть слегка опустилась от неожиданности, быстро всё понял, включая и то, как важно это было в первую очередь для отца, не для мужчины, а потому не стал принимать слишком близко, лишь только улыбнулся. Улыбнулся так мягко и ласково, одной только этой улыбкой передавая небывалое спокойствие и негласно заверяя, что всё хорошо, пока всё внутри него самого волнующе замерло в преддверии грядущих слов. – Я люблю. И взгляд Намджуна поменялся. Брови надломились, пальцы, так и не отпустившие ладонь Сокджина, дрогнули, а холодный лёд в глазах тронулся, начал таять, потихоньку обнажая растерянность, печаль, усталость, что прятались за этой толстой непробиваемой корой. Он ведь и вправду устал. Этот крупный альфа, такой сильный внутри и снаружи, просто по-человечески устал. От всего. От жизни в постоянном напряжении, от недомолвок, от ответственности, лежащей на его широких плечах, и от страхов, преследующих его столько лет, ровно с самого страшного дня в его жизни. Сокджин видел это по его опущенным плечам, что пытались потеряться в гордой прямой осанке, по гневу альфы, которым только что было охвачено всё его сознание. Ведь даже он – сильный, надёжный, смелый, но не железный. Когда-то эта точка должна была быть достигнута, и обстоятельства, будто насмехаясь, сошлись и вылились в то, что случилось. Сокджин не знает, как Намджун расценил его скромное признание. Понял ли всё, или принял на чужой счёт. Он сам себе не верил, даже подумать не мог, что вот так решится. Но сердце разбило другое. Мужчина, растерянно забегав глазами от омеги к комку бумаги, небрежно откинутому прочь, и обратно, вдруг обрывисто вздохнул, будто бы пытаясь удержать подступающую истерику, и неожиданно закрыл лицо руками, с нажимом проведя ладонями вверх, пальцами уходя прямо в волосы, и отпрянул, приваливаясь бёдрами к столу и горбя спину, затем намертво вцепившись в столешницу. – В день, когда не стало Джиёна, – начал он хрипло, вперев взгляд в одну из многочисленных валяющихся перед ним книг, а Сокджин тихо замер на месте, боясь спугнуть это важное мгновение. Намджун открывается ему. – Я поклялся себе, что больше ни один дорогой мне человек не пострадает.

***

Юнги отчётливо помнит душистые запахи полевых трав знойным солнечным летом, прохладный еловый лес, надёжной стеной окружавший большое поселение, и голубые тёплые озёра, заросшие рогозом и кувшинками. Забыть эти светлые моменты не было возможным, они навечно отпечатались яркой картиной в самом надёжном уголке памяти. Пусть отшельничество и одиночество составили большую часть его жизни, она не всегда была такой. Когда-то в его жизни были и дом, и стая, и близкие люди… Когда-то в его жизни была семья. Своё раннее детство Юнги провёл в лесистых краях далеко от этих горных мест. Их небольшой деревянный домик с красивым цветочным садом стоял почти на окраине поселения, на небольшом пригорке, где деревья не так сильно закрывали высокой тенью землю и почти круглогодично светило солнце. Юнги любил этот дом. В этом доме папа принёс его в этот мир. Здесь он сделал свои первые неуверенные шаги, пролепетал первое невнятное слово. Впервые перекинулся в лохматого неуклюжего волчонка. Этот дом хранил в себе уют и спокойствие, запечатал в своих стенах самые лучшие и беззаботные воспоминания детства. В этом доме у Юнги были родные люди. Он любил их и был любим ими в ответ. Семья и была этим домом. Папу Юнги запомнил бесконечно добрым, ласковым, хозяйственным омегой. Он был тем самым возвышенным идеалом и эталоном супруга и родителя, но, как Юнги сейчас помнит, ужасно болезненным. Здоровье его всегда было слишком слабым, несвойственным волчьей крови, пусть тот и старался не показывать недомогания маленькому, боготворящему его сыну. Взрослые омеги в поселении даже шептались, что чудом было то, как юный парень вообще смог родить абсолютно здорового и даже крепкого альфу. А Юнги глупышом вовсе не был, всё сам замечал, но никогда не подавал виду, чтобы папу зря не расстраивать. Только старался помогать ему всегда и во всём. Дёргал сорняки в саду, мыл посуду после ужина, бегал по дому по мелким папиным просьбам и поручениям. Старался быть золотым ребёнком. Отец был рядовым охотником стаи и стабильно три через день пропадал в лесу со всей охотничьей бригадой. Особенно везло ему на крупную дичь вроде лосей и кабанов. Дома он работал по мере возможности в будни и исправно в выходные, но самый тяжкий труд всегда оставлял на себя – запрещал любимому супругу, а тем более маленькому сыну браться за что-либо превосходящее их физические силы. Он был не самым нежным или мягким, но по-своему заботливым, семейным, верным и, несомненно, любящим. Папа как-то рассказывал, что в юности отец был до того врединой и непробиваемой стеной, что упрямо противился даже дарить молодому омеге цветы, которые тот, между прочим, всегда обожал и никаких более подарков не требовал. Альфа каждый раз ворчал о том, какое это бесполезное и вредоносное занятие. А на каждое утро после таких заявлений папа находил на подоконнике открытого с ночи окна своей спальни свежий букет полевых цветов или ароматной майской сирени. Говорил, что в те моменты понимал, что этот альфа был для него «тем самым». Юнги тогда смысл этих слов не особо улавливал, старший альфа ведь не был, в конце концов, каким-то «этим другим». Родной и знакомый, претензий нет. Отец папу, как и сын, боготворил. И пусть никогда не говорил об этом вслух, даже юный Юнги прослеживал это в каждом маленьком жесте и взгляде. Сам он был ребёнком щебутным и очень социальным. В деревне была ещё куча маленьких щенят, среди которых он обзавёлся такой же кучей друзей, которыми дорожил и которых по-настоящему любил. У него не было родных братьев, но тех, что не по крови, завелось много. Они вместе росли, с ними у него было всё. Общие грандиозные планы на «а вот когда я вырасту!..», общие игры, общие проделки и ссадины, и даже маленький прелестный омежка из компании, та самая первая детская влюбленность с обещаниями в будущем стать верным мужем и защитником, – и тот оказался одним и тем же. С друзьями Юнги проводил всю вторую половину своей каждодневной рутины, а самым близким среди них всегда считал мелкого, лохматого и до смешного беззубого альфёнка. Младший сын вожака, на минуточку. Ветреный, правда, до ужаса, явно не будущий преемник, но это ничего страшного. Юнги на правах старшего на целых полтора года мозгами храбрился работать за двоих. Любит, в конце концов, этого мальца, как родного. Да и… братик его старший уж больно в душу запал. Но Юнги не в корыстных целях! Однако возможность чаще оказываться ближе к волнующему юное сердечко омеге всё равно как сладость урывал. – Эй, Юнги! – лохматый и чумазый домовёнок летел к нему, волчком петляя между мельтешащими взрослыми с вытянутой вперёд рукой, где в кулаке сжимал какую-то непонятную траву, и, естественно, запнулся о собственную же пятку, эпично приехав носом прямо к ногам дёрнувшегося к другу альфы. – Сонун! – взвыл Юнги обречённо, поднимая сплёвывающего траву парня на ноги, и чуть не захныкал, увидев, что это беззубое недоразумение опять расцарапало нос, а теперь стоит и улыбается, как ни в чём не бывало, пихая ему в лицо пыльный кулак с какими-то полуувядшими розовыми цветами. – Суён сказал, что их можно есть, представляешь! Кве-лер какой-то, – с восторгом отозвался он, тряся повисшими бутончиками перед глазами друга. Юнги как болванчик побегал за ними зрачками, и тряхнул головой, осторожно ладонью опуская грязную руку альфёнка. – Клевер, дурачьё, – Юнги с умным видом поцокал и покачал головой, а потом схватил неряху за рукав рубахи и потащил к центральному колодцу. Тот поплёлся следом тряпичной куклой, на ходу выдёргивая один цветок из тисков кулака и с наслаждением зажёвывая его полностью, как самая настоящая корова. У той и то зубов побольше будет. У колодца Юнги вежливо попросил суетящегося там взрослого омегу набрать им немножко воды в ведро, со стыдом признаваясь, что самому пока сил и роста не хватает крутить ворот, пока Сонун неловко топтался за ним, пальцем выковыривая застрявшую меж пока целых зубов травинку, а потом безжалостно плеснул тому водой в лицо, ладонью растирая и умывая всю грязь и пыль. Мелкий хныкал и плевался, ноя о том, какая вода холодная, а Юнги как мог грозно приказывал ему терпеть, оттирая присохшую кровь и заботливо дуя на голую ранку на носу. Юнги помнит, как в тот день Суён стыдливо забрал младшего брата, за которым гонялся по всей деревне, благодаря альфу за помощь, пока Сонун сзади фыркал и закатывал глаза, бубня о том, что он уже самый взрослый и опека омеги ему не нужна, а сам Юнги мялся на месте, неловко сверля носочком землю, и краснел щеками, что-то мяукая про долг старшего и всегда пожалуйста. Друзья, со стороны наблюдавшие эту сцену, ещё долго подтрунивали над ним из-за этого, при любом удобном и не очень случае передразнивая охваченного смущением альфу. Юнги не обижался, наоборот, в глубине души самодовольно хихикал, зная, что это они все ему просто завидуют. Это у него зато шансов на прекрасного омегу больше, чем у этих оболтусов, значит он и станет его мужем! Когда пришла зима, а в тех краях она была суровой, папа Юнги слёг в постель с сильным жаром. Болезнь подкосила его сначала на неделю, затем на вторую, а лучше совсем не становилось. Местный лекарь только разводил руками, с грустью и сочувствием смотря на растерянных альф, но всё равно регулярно приходил и поил омегу своими отварами и растирал настойками. Юнги было всего шесть, но все домашние обязанности, за исключением готовки на огне, он взял на себя. Отец сидеть дома не мог, семью нужно было продолжать кормить, особенно зимой, когда организм требует больше тепла и энергии, тем более для совсем ослабевшего от болезни омеги. Собственная немощность сильно угнетала папу Юнги, но сил в нём едва находилось на то, чтобы встать с кровати по природной нужде. Маленький альфа же суетился вокруг него занятой пчёлкой, всячески ухаживая и веселя, целуя в обе щёчки и горячий лоб и прося папу отдыхать, не волноваться и скорее выздоравливать. И лишь ночами он, только услышав, как засопели в сладком сне родители, тихо всхлипывал в подушку, боясь самого страшного. Утро затем встречал опухшим, но родители никак то не комментировали, позволяя ребёнку держать в секрете стыдные для него эмоции, которые тот пока не решался показывать открыто. Пусть самим от этого легче не становилось. Одним вечером, когда за окном завывала вьюга, а отец немного задерживался на охоте, Юнги заботливо протирал лицо, шею и руки папы вымоченным в тёплой воде полотенцем, смывая с него липкий слой вызванной жаром испарины. Весь день папа бился в лихорадке, и местный доктор провёл в их доме большую часть суток. К позднему часу омеге значительно полегчало, и старенький альфа осмелился оставить того под присмотром маленького сына, в конце концов, дома его самого ждала семья и обязанности, да и больных в это время хватало, сезон на дворе простудный. Сейчас же жар спал, лицо папы стало заметно румянее, а взгляд веселее, и он с неподдельным интересом слушал непрерывный щебет сына, который с ложечки кормил его куриным бульоном, разогретым на любезно истопленной дядей-доктором печи. – … И вот потом он поскользнулся на льду, который снегом присыпало, а я его подхватил, и он не упал, а остальные дураки засмеялись! Но зато в них Суёни кинул снежки, а меня в щёчку!.. поцеловал… Голос малыша утих, и он смущённо покраснел щеками, пряча от папы взгляд, понимая, что в потоке речи, охваченный эмоциями, сболтнул лишнего, а омега только рассмеялся беззлобно, растрепав смоляные волосы, и ущипнул тёплую поцелованную щечку, прося лечь рядом с собой. Юнги неловко повёл плечиками, глянув на папу из-под пушистых ресничек, но, когда тот откинул край одеяла и приглашающе похлопал по матрасу рядом с собой, спешно отставил полупустую тарелку на тумбочку и вскарабкался на родительскую кровать, падая в папины объятия и бодая его ключицу растрёпанной макушкой. – Мой герой. – довольно протянул омега, расчесывая исхудавшими пальцами спутавшиеся чёрные волосы, а маленький альфа только что-то пробубнил ему в плечо, крепко обнимая папу поперёк живота. – Ну чего ты? Самый настоящий альфа! И твой омега будет самым счастливым! Юнги поднял на папу глаза, хитро стреляя взглядом. – Прямо как ты? Ведь у папы есть аж два самых настоящих альфы! Значит, он точно самый-самый счастливый! А ещё самый красивый, добрый, тёплый, пахнет лучше всех на свете и любимый настолько, что сердце трепещет! Папа улыбнулся самой мягкой на свете улыбкой. – Прямо как я. На прикроватной тумбе догорала тонкая свеча, капая воском в деревянную тарелочку. Золотистый бульон давно остыл. В тёплой печке трещали последние головёшки прогоревших поленьев, дыша дымом из печной трубы. За окном блестел свежий снег, отражая звёзды с ясного небосклона. Тем вечером папа и сын уснули в обнимку, нашушукавшись обо всём, кажется, на жизнь вперёд. – Я люблю тебя, мой ангел. – было последним, что услышал маленький альфа перед тем, как ночь забрала его в свои объятия. Утром Юнги проснулся в своей кровати. Рядом сидел отец, поглаживая маленького альфу по волосам, а в доме о чём-то переговаривались чужие приглушенные голоса. Тем утром папа больше не открыл глаз. Тем утром огромный мир крошечного альфы рухнул под невыносимой тяжестью реальности. Юнги прервал свой рассказ, выныривая из пучины воспоминаний, и проморгался, прогоняя призрачные образы, влагой осевшие в уголках глаз. Вокруг было до одури тихо. Чимин рядом с ним не проронил ни слова, молча осмысливая услышанное. По его бледным щекам текли горячие слёзы, а водянистый взгляд, собравший в себе море эмоций, был прикован к альфе. Никогда ранее он не делился с ним своим прошлым, будь то самая банальная история из детства или же великая тайна его происхождения – всё было сокрыто и не подлежало огласке. Чимин сам, чего греха таить, строил множество теорий насчёт того, откуда пришёл его альфа, как оказался один на их неприветливых землях, как вырос и кем воспитывался. Очевидно было то, что какой-то период своей жизни Юнги точно существовал среди людей, будь то стая или же маленькая семья, ведь речью и орудием труда он владел, а значит не был брошенным с рождения щенком. Чимин догадывался, что в нынешнем положении Юнги оказался по воле неудачного стечения обстоятельств. Но даже подумать не мог, что когда-то жизнь альфы была такой. Что когда-то она ничем не отличалась от его собственной, была полна детской беззаботности и наивности. Что когда-то он имел всё, чего только могла пожелать его скромная душа. Чимин с ужасом осознавал, сколь схожа боль, что таится в их сердцах. – Юнги… – просипел он едва слышно. Альфа дёрнулся от его голоса, будто позабыв, что омега сидит рядом с ним, и с тенью испуга на лице повернулся к нему. От резких движений скупые слезинки сорвались с его чёрных ресниц, щекотно побежав вниз по щекам, и Юнги в момент словно отмер, быстро заморгав и в панике стерев горячие капли ладонями. Он и сам не заметил, как крепко до этого сжимал их в кулаках. Словно стыдно было плакать. Словно не имел права позволить себе испытывать живые эмоции. А Чимин больше не выдержал этой картины. Как и не смог сдержать в себе громкого всхлипа, после которого судорожно подался вперёд к альфе и крепко-крепко обнял его за плечи, тесно прижимая к себе. Буквально вжимая в себя. Чтобы мог почувствовать, что больше не один, что есть тот, кто стоит перед ним надёжной стеной, защитой, храмом. Что вот он, живой, что бьётся его сердце и что ему есть, на кого положиться. Кому открыть душу и показать всю скопившуюся в её пучинах боль. А потом почувствовал. Почувствовал, как худые пальцы отчаянно вцепились в ткань свитера на лопатках, как дёрнулась судорогой чужая спина и как уничтожающе больно над ухом раздались тихие шмыганья, оседая солёной влагой на собственном плече. Сейчас в руках Чимина был не взрослый, сильный и непоколебимый альфа, которого он привык видеть каждый день. Он держал в своих объятиях совсем крошечного, разбитого и потерянного волчонка, только что понёсшего самую большую в его жизни утрату. А кто сказал, что он всегда должен быть сильным и несломимым? Чимин запустил пальцы в смоляные волосы, ласково поглаживая пушистую макушку, и подолгу прижимался губами к его виску, напополам деля с ним его жгучую боль. А сам жмурил глаза, больше не позволяя собственным слезам выйти наружу. Ну хоть сейчас-то он может побыть для него самым сильным, а не хрупким плаксивым омегой?! Чтобы позволить быть хрупким самому, чтобы дать выплеснуть всё, что так долго хранил в себе… – Милый, – сказал он надломлено и шумно втянул воздух сопливым носом, притираясь лбом к волосам над ухом альфы и сыпля поцелуями везде, куда придётся. – Поплачь. Выплесни, не держи в себе. Я знаю… Знаю, как это больно. Невыносимо. А тебе… уже не нужно никому ничего доказывать.Ты уже самый сильный. Был, есть и останешься. И ты это знаешь. Я это знаю… Я не представляю, что тебе пришлось пережить, но ты… Ты со всем справился! Ты такой молодец! И я так горжусь тобой! И он, я уверен, тоже… Мысли путались, голос дрожал, и Чимин шептал всё подряд, не зная наверняка, как правильнее выразить собственные чувства и донести их до Юнги, как правильнее поддержать и не сболтнуть лишнего, дабы не расковырять открывшуюся рану ещё сильнее. Какая же это тонкая грань. Он, кажется, вообще впервые оказался в ситуации, когда через себя пришлось пропустить душевную боль чужую, столь невыносимо тяжёлую, и стать от неё лекарством. Спасением. Он с ужасом осознавал, что всю свою жизнь центром её скопления был сам, и лишь вокруг него вились, старясь заглушить нестерпимые спазмы. Эгоистично? Нет, вряд ли. Две сломленные, столь похожие души наконец нашли друг друга, чтобы вместе нести этот крест, чтобы стать друг для друга опорой? Они оба были всего лишь детьми, что искали защиту своего крошечного сердца в надёжных руках взрослых. Вот только Чимин-то её нашёл. Но что же Юнги? Уберегли ли его? Столь хрупкий фарфор нещадно треснул, а Чимин бережно подхватил осколки, не позволив им вдребезги разбиться о дно тёмной пучины. Юнги в его руках постепенно успокаивался, теперь лишь глубоко и шумно дыша, а омега не переставал поглаживать его по спине и волосам. Никуда не торопил, впитывал в себя и был рядом. А куда им, собственно-то, торопиться? Чимину вот больше некуда идти. Он туда больше не хочет. Юнги?.. Есть ли место, что он может называть своим домом? Когда в шею ткнулся холодный мокрый нос, хлюпая и втягивая с неё родной тёплый запах, а пальцы отпустили из крепких тисков ткань свитера, скользя вниз к талии и бережно обвивая её, Юнги наконец смог свободно выдохнуть. Его отпустило. Туман в голове рассеялся, прояснилось сознание, тяжесть на сердце рассосалась и напряжение сняло оковы с мышц. Чимин погладил его за ушком и надолго прижался тёплыми губами ко лбу, сам с облегчением выдыхая. – Прости за это. – прохрипел альфа, вгоняя своего омегу в недоумение, а сам только покрепче обнял его талию, без слов говоря «Спасибо». Что-то неизменно. И как прекрасно, что его человек умеет понимать его на любом языке. А Чимин не стал ни возмущаться, ни пытаться посмотреть своему мужчине в глаза. Тот всё ещё прятал их в его шее, несомненно стыдясь наглядно продемонстрировать омеге результат собственной слабости, а он и не смел давить. Только продолжал осыпать нежными поцелуями, между которыми выдохнул в висок совсем без упрёка: – Глупый. А после осторожно добавил. – Юнги, мне не довелось знать его, но... Он был прекрасен, в этом я уверен. Он живёт в тебе. Я это сейчас понял… Я вижу его в твоих глазах. Слышу в твоих словах. Чувствую в твоих руках, и я… бесконечно благодарен ему за то, насколько он сильный и храбрый. За то, что он подарил миру и… и мне. Тебя. Спасибо. На долгое время повисла тишина. Они грелись в руках друг друга, молча переживая ушедшую волну эмоций. Только поглаживали тёплыми ладонями и касались губами, деля успокоение на двоих. Слёзы давно высохли, на смену им пришло умиротворение, приятной лёгкостью откликаясь в душе. У Чимина на языке вертелись миллионы вопросов, на которые ещё лишь предстоит узнать ответы. Но он не смел тревожить Юнги ещё больше, давая ему собраться с мыслями и силами продолжить историю самостоятельно. Когда он будет готов и собран. Провидцем быть не надо, чтобы знать, что дальнейший рассказ его не будет лёгким. Ни для кого из них. Сегодня они поделились друг с другом великой болью, так долго терзавшей в одиночестве раненные души. Сейчас же, в настоящем, они есть друг у друга. Рядом, сердцем к сердцу, и нет ничего важнее и первостепеннее. Тёмная завеса тайн прошлого пустила луч света в свою густую черноту.