Homesick For Heaven

      Дома у Хуа тепло и пахнет хвоей от понатыканных по углам еловых лап. Внутри большой печи негромко потрескивают дрова. Быстро опустившаяся на лес ночь поглощает мир за маленькими круглыми окошками. Остается только дом — одинокий островок света посреди абсолютной темноты.       На ужин Чансону достается кусок мясного пирога и сладко пахнущий сушеными ягодами чай, который он с осторожностью отхлебывает из большой глиняной кружки. "Не переживай, лисы никогда не травят свою еду", — миленько подмигивает Лю Хуа, которая не спускает глаз с гостя. Весьма двусмысленно. Лиса оказывается довольно молчаливой (не так уж удивительно, если учесть, что живет она в глуши совершенно одна). Смотрящие исподлобья густо подведенные глаза выглядят совсем черными из-за длинной белой челки. Бледно-сиреневое платье в китайском стиле делает контраст еще более болезненным. — Почему ты живешь здесь в одиночку? — Чансон не знает, как поддержать беседу, поэтому спрашивает самое бестактное в лоб. — Так уж вышло, — тихо бормочет Хуа и, кажется, замыкается еще сильнее, — моя семья долгие годы спасалась от охотника за оборотнями вроде нас, — она грустно усмехается, — мало кому удалось уцелеть, а потом, — глубокий вдох, — я осталась одна. — Извини, — Чансон ставит кружку с чаем на стол громче, чем хотел бы. Как же сильно он ненавидит это — быть тем, кто одной случайной фразой разрушает только устаканившуюся доверительную обстановку. Он не любит и не питает никаких светлых чувств к демоническим созданиям, с какой стати вдруг их чувства стали так важны для него? — Всё это время здесь было очень холодно и одиноко, — шепчет Хуа, и Чансон замечает, как пугающе странный огонь загорается под её полуприкрытыми веками, — не хочешь остаться со мной?       Она с нечеловеческой скоростью приближается вплотную к Чансону и обхватывает его плечи. Острые когти иголками впиваются в кожу. "Говорили же, не лезь, оно тебя сожрёт", — буквально орет его подсознание. Вдохнув поглубже, он выдавливает из себя широкую улыбку и вкрадчиво, с сочувствием в голосе произносит: — Прости, но меня совсем не интересуют женщины... И женщины-оборотни тоже. — Вот как, — Хуа будто бы теряется, — я и подумать не могла...       Воспользовавшись ее замешательством, Чансон зажмуривает глаза, изо всех сил бьёт девушку лбом в лицо и, молниеносно метнувшись к выходу, распахивает дверь с ноги. Он выбегает наружу, увязая по щиколотки в успевшем выпасть за вечер снегу. Вокруг только нескончаемая ночь и зловещие тени деревьев, что обступают со всех сторон. Возможно, ему просто мерещатся в плывущих по небу облаках очертания крыльев, синих, как глубины океана. — Где тебя только носит в такое время, пиздюк крылатый, — со слезами обиды в голосе ворчит Чансон. Отчаявшись пробраться сквозь сугробы, он падает на колени, готовый сдаться на милость стихии и обитателей леса. — Это мне у тебя надо спрашивать, вообще-то, — раздается прямо над его головой. — Я думал, ты умираешь, а не шляешься по всяким ебеням, — ворчит Киён, ощупывая свое покалеченное крыло.       Если это очередной бредовый сон, то Чансон предпочел бы не просыпатся. Он обхватывает Киёна за талию и утыкается лицом куда-то в живот. "Не исчезай, пожалуйста", — кажется, он умоляет вслух, потому что крылатый смеется. — Как заговорил, смотрите. Ты еще пожалеешь, что я не исчезну, — непонятно, шутит Киён, или всерьёз угрожает, Чансону как-то поебать, если честно. Лучше уж эта летающая булка, чем незнакомый писец. — О, так ты уже занят, малыш, — голос Хуа заставляет Чансона вздрогнуть. — Ты же не думаешь, что я отдам тебе свою добычу, животное, — голос Киёна становится серьезным, будто чужим. Его мягкая аура сменяется густой, подавляющей. Чансон едва может дышать, но продолжает цепляться за тело демона, чей привычный облик искажается от рвущейся наружу яростной силы. — Что вы, простите, что помешала воссоединению голубков, — Хуа разводит руками, — ничего не поделаешь, будьте счастливы, любитесь на здоровье. — Она невозмутимо машет ручкой на прощание, прежде чем скрыться за дверью. — В смысле? — Киён резко возвращается в прежний вид, и Чансона чуть отбрасывает назад. — Ну, знаешь, — он старательно отводит глаза и вообще пытается слиться с сугробом.

***

      Чансон благодарит всех известных ему богов за то, что пешком тащиться домой не приходится. Очевидно, что Киён не слишком радуется такому раскладу — он сворачивается калачиком на кровати, расправив больное крыло, и не издает ни звука. Ни жалоб, ни упреков, ни требований объясниться. Чансону сложно, сложно даже просто переварить всё произошедшее. Он не решается приставать с шутками или пустыми разговорами, тем более расспрашивать, что ещё могло произойти. Вместо этого он идет в душ — возвращать свое потрепанное, грязное и изможденное тело к жизни. А после присаживается на (свою, между прочим) кровать и бездумно гладит переливающиеся в свете с улицы перья. — Киён-а, — не выдерживает он через некоторое время, — я спать хочу, свали, пожалуйста, — просит Чансон со всей вежливостью, на которую сейчас способен. — Ты всю кровать занял, слышишь?       Нет ответа. Чансон с осторожностью подлезает и укладывается прямо под крыло, чтобы отвоевать хоть чуть-чуть пространства. Не очень удобно, но всё-таки уютно, перья слегка щекочут оголенные участки кожи. Он готовится провалиться в долгожданный сон, когда импровизированное одеяло пропадает. Киён поворачивается, и его немигающий взгляд выглядит жутковато. — Ой, — губы Чансона растягиваются в нервной улыбке. — Зачем ты сделал это? — спокойный голос демона врезается в мозг похлеще воя сирены. — Не хотел стать добычей оборотня, вот и ляпнул первое попавшееся, извини, что выставил тебя в таком свете, — начинает оправдываться Чансон, но его обрывают. Рука Киёна впечатывается в подушку буквально в сантиметре от его головы. — Ты хоть понял, что за контракт создал? — крылатый демон нависает над онемевшим от страха человеком, — если я умру, ты тоже сдохнешь. И наоборот.       До Чансона, наконец, начинает доходить причина, по которой его всегда милый и домашний питомец превратился вот в это вот злое и опасное. Он ведь и забыл, с кем имеет дело. — Отмени его сейчас же, — требует Киён, сверкая горящими адским огнем глазами. — Чтобы ты сожрал меня? Ну, нет, — к Чансону постепенно возвращается дар речи. Он ерзает по простыни, пытаясь выползти из-под далеко не легкого Киёна (или кто он там на самом деле). — Какой же ты тупой, Ли Чансон, — вздыхает крылатый. Он и не думает выпускать свою добычу, напротив, садится на чужие бедра и тянет за волосы, заставляя задрать подбородок, — думаешь, что в безопасности только благодаря контракту? Меня давно уже интересует не только твоя душа, — Киён гладит шею Чансона, вдавливая подушечки пальцев в тонкую кожу. — Бля, я же пошутил тогда, — Чансон чувствует себя ужасно странно: то ли потому, что Киён больше не кажется просто жирным пиздюком, то ли потому, что возбуждается от прикосновений демона, гори он в аду. Он где-то слышал про то, что им, в отличие от людей, пол любовника совсем не важен; а о том, откуда берётся столько полукровок, старался даже не задумываться. И вот, попался в ту же ловушку. Нежничать с ним или оставлять подобие выбора, похоже, даже не собираются.       Чансон захлебывается собственными стонами. Не потому что хорошо, а потому что Киён не рассчитывает силу, прокусывая и уродуя хрупкое тело багрово-лиловыми синяками. Он без церемоний вытряхивает Чансона из одежды, и того начинает колотить от острой смеси чужого жара и мороза по коже. Жутко даже представить, что может сотворить с ним этот поехавший. Чансон до боли сжимает сведенные колени и вцепившись в чужие плечи приподнимается, чтобы второй раз за вечер пустить в ход свой коронный прием. Киён охает и падает лицом ему на грудь. — Ебать... — хрипит Чансон, смотря в охуевшее по всем параметрам лицо демона, — только не меня, пожалуйста, — добавляет он поспешно. — Почему? — от растерянного голоса Киёна хочется заржать в истерике. — Потому что я может и хочу трахаться, но не со смертельным исходом, — Чансон откатывается в сторону и садится на постели. Сейчас бы закурить и пожаловаться, что его нормальный первый секс был испорчен пернатым недоразумением. Его член, кстати, всё еще стоит, хотя мазохистских наклонностей Чансону наблюдать за собой раньше не приходилось. — Если будешь послушным птенчиком, так и быть, попробуем.       Притихший после удара Киён кивает и покорно ждет, пока Чансон возвращается из ванной, встает на колени и растягивает себя, шипя и хмурясь из-за попыток закончить поскорее. Свободной рукой он обхватывает член и рывками двигает по стволу, чтобы сгладить неприятные ощущения. Он не уверен точно, что делает всё правильно, хоть и пробовал засовывать в себя пальцы ранее. — Надеюсь, ты знаешь, что делать дальше, — бросает он Киёну и утыкается лицом в подушку. Слова даются ему почему-то сложно (возможно потому, что стоять на четвереньках с голой жопой, как минимум, некомфортно).       Краем глаза Чансон наблюдает, как Киён, всё еще одетый, приспускает штаны и возится сзади него. Он думает, что безопасным секс с потусторонним существом в любом случае не будет, но хотя бы побольше смазки не помешает, в тот самый момент, когда чужой член без лишних прелюдий входит в его несчастный девственный зад. "Медленнее, блять", — выдавливает Чансон сквозь сжатые зубы. То, что двигается внутри него, по ощущениям кажется определённо огромным, хоть визуально и не впечатляло. Если великий демон, то и размеры демонические, хех? Киён продолжает толчками проникать внутрь, выбивая из человека под собой сдавленные всхлипы. Чансон выгибается в спине, чтобы изменить угол проникновения, и едва не вскрикивает от новых ощущений. Он кусает собственную ладонь, заглушая слишком смущающие звуки. Киён задает какой-то совершенно безумный темп, сжимая сзади его шею. Крылья скользят по мокрой от пота коже, словно шелковые ленты. Когда Чансона накрывает оргазм, его трясущиеся ноги разъезжаются по простыне. Он обессиленно падает, и член с хлюпаньем выходит наружу, но Киён не позволяет закончить на этом — переворачивает размякшего после разрядки Чансона на спину и входит снова, на этот раз плавно, растягивая удовольствие от проникновения. Кончает демон довольно быстро, не потрудившись даже вытащить вовремя — Чансон ругается, чувствуя стекающую по бедрам сперму. Ему теперь даже вставать стремно, чтобы избавиться от последствий, хочется вообще не двигаться и прикинуться камнем.       Сидящий на кровати Киён рассматривает его с интересом исследователя, случайно наступившего на хвост ящерице. — Чо пялишься? — Чансон перекатывается по постели, заматываясь в одеяло, как в рулет. Похуй, что грязный, вокруг теперь всё грязное. — Думаю, что если не получу твою душу, то хотя бы тело будет моим, — Киён довольно ухмыляется, и Чансон с удовольствием прописал бы по этой щекастой роже, не будь он замотан в кокон.