Теперь и навсегда

Мы будем счастливы теперь и навсегда.

© Сплин – Романс

Стоит послеобеденное время и в коридоре полно народу, но Джеймс расталкивает всех локтями, пытаясь пробраться к ухмыляющемуся Сириусу, когда по пути попадается эта. Эванс. Ее дурацкие рыжие волосы сегодня собраны в не менее дурацкие рыжие косички, и пальцы начинает покалывать от желания подергать за них и посмотреть, как забавно она будет визжать. Правда, стоит признать, что визг – это не по части Эванс. По части Эванс – дать в ответ в нос. И нет, Джеймсу это ни капли не нравится. Совсем. Вообще. Ему не может нравиться девчонка, тем более такая зануда и зубрила, как Эванс. Тем более кто-то, кто водится с Сопливусом, этим слизеринским придурком. Вот и он, кстати, знакомая засаленная макушка целеустремленно движется по направлению к рыжей. Джеймс старательно делает вид, что не заинтересован – отворачивается, смотрит куда-то в сторону, вертит в руках волшебную палочку… и бормочет себе под нос заклинание. Спустя секунду слышит визг – не Эванс, конечно, но так тоже неплохо, – и краем глаза замечает, как все не умолкающий Сопливус падает и распластывается по полу. Удержаться выше его сил, и Джеймс все-таки фыркает, но тут же натягивает на лицо каменное выражение, когда замечает направленный в его сторону взгляд Эванс. – Поттер! Это опять ты! – зло выкрикивает она, но Джеймс только деланно-невинно разводит руками: – Понятия не имею, о чем ты, Эванс. Но я бы советовал получше следить за шнурками Сопливуса, а то он, кажется, к одиннадцати годам так и не научился их завязывать. Может, еще слюнявчик на завтраках ему начнешь повязывать? Кто-то смотрит осуждающе или снисходительно, кто-то хихикает, а кто-то откровенно ржет – но Джеймс ничего не замечает, потому что Эванс в ответ рычит. Натурально рычит и ее зеленые глаза вспыхивают обжигающим, завораживающим огнем. В голове у него пусто, только всплывает обрывочное «вау», потому что, возможно – только возможно! – это немного восхищает. То, сколько силы в этом взгляде, заставляющем окаменеть, врасти в пол и хватать ртом воздух, которого вдруг начинает не хватать. Джеймс даже удивлен, что прямо сейчас под этим взглядом не упал замертво. И, ладно, может, он немного залипает. Или нет. Кто знает? А потом Эванс отворачивается, а ему на плечо ложится чья-то рука и Джеймс наконец отмирает. Поворачивается – Сириус смотрит, чуть вздернув бровь в своей типичной блэковской манере. Они знакомы всего пару месяцев, но Джеймсу кажется, что целую вечность и да, он уже знает, что для Сириуса «типично». – Завис? – иронично спрашивает Сириус, и Джеймс ощетинивается. – Ничего такого! Бесит эта Эванс. Вот и все. Жаль, что я джентльмен и девчонок не бью! Сириус хлопает глазами, а потом вдруг начинает громко и заливисто ржать, в перерывах между приступами смеха выдавливая из себя «джентльмен! ты!». Джеймс недовольно хмурится, но хватает его секунды на три – после чего и сам заходится смехом. Он просто не может сердиться на Сириуса, тем более, тот так редко смеется, что каждый такой эпизод можно отмечать, как памятный. Но Эванс его все-таки бесит. Очень. И ни капли ее зеленые глаза не красивые. Кто вообще так мог бы подумать? *** – Эй, Эванс, ты знаешь, что твои куцые косички похожи на крысиные хвосты? – Эй, Эванс, ты только не плачь из-за того, что я по трансфигурации получил оценку выше, чем у тебя! Гриффиндорская башня не выдержит наводнения! – Эй, Эванс, у тебя спина белая! С первым апреля! Да, Эванс, чистокровные тоже могут знать маггловские шуточки. Это дискриминация, Эванс, думать, что не могут! И не красней так, дым из ушей повалит. Джеймс сам не замечает, как с каждым днем, месяцем, годом его реплик в адрес Эванс становится все больше. Зато курсу к третьему замечает Ремус. – Джеймс, она тебе что… нравится? В этот день Джеймс почти жалеет о том, что когда-то решил с ним подружиться. Только почти потому, что в принципе невозможно жалеть о дружбе с Ремусом Люпином. Но он же может сделать вид, правда? Он дуется до самого вечера, скитается по укромным уголкам Хогвартса, выискивая какие-нибудь новые проходы, и откровенно скучает. Злиться Джеймс перестал почти сразу. Зато у него есть такая штука, как гордость… Которая испаряется в неизвестном направлении, когда он возвращается в гостиную и сталкивается с пронзительными глазами Ремуса, который напоминает провинившегося щенка. Такой взгляд, как у него, способен разжалобить даже Макгонагалл, а Джеймс всего лишь обычный человек, чего вы от него хотите? – Но мне все равно не нравится Эванс, поняли? – считает нужным настоять он чуть позже, когда трижды продул Ремусу в шахматы. Сириус привычно хмыкает. Питер активно кивает. Ремус отводит взгляд, но губы у него подозрительно подрагивают. Джеймс хмурится и ему очень хочется еще разочек демонстративно хлопнуть дверью, вот только очередной сеанс одиночного скитания по замку он может и не выдержать. Но Эванс ему все равно. Не. Нравится. А друзья у него просто идиоты. *** У Эванс эти дурацкие рыжие волосы, пламенем отливающие на солнце. Эти дурацкие зеленые глаза с их дурацкими золотыми крапинками в глубине, с дурацким переходом от более светлого, почти салатового у зрачка – к насыщенному темно-зеленому у края. И нет, он не рассматривал специально. Случайно заметил. Людям вообще свойственно замечать… всякое. А еще у нее дурацкие длинные пальцы, которыми она любит теребить ворот мантии, когда задумывается. Дурацкий смех колокольчиком, разносящийся по всей гостиной и имеющий странное свойство приковывать Джеймса к месту. И вся Эванс такая… дурацкая. Кому она вообще может нравиться? Уж точно не Джеймсу. Нет. Нетушки. Ему такого счастья не надо. *** А еще Эванс умная. Ну, умная не только значении «у меня превосходно по всем предметам и преподаватели меня обожают». Она несколько раз обыгрывала Ремуса в шахматы – Джеймсу пока ни разу не удавалось, а, видит Мерлин, он пытался. У Сириуса получилось один раз – да и то он смухлевал, Джеймс видел, как он поменял фигурки местами, когда Ремус отвернулся. Все-таки, что-то слизеринское в Сириусе есть. Джеймс ничего не имеет против – он все равно его лучший друг Сириус, как ни крути. Это неизменно. Еще Эванс знает, как разговаривать с людьми, что сказать перепуганному, заплаканному первокурснику, рыдающему в гостиной ночью. (Джеймс не специально, честно. Ему не спалось. И, может, надо было уйти сразу… Но как-то не получилось. Это все чертово магнетическое влияние дурацкой Эванс – Джеймс уверен, он не единственный под него попадает.) Наверное, это больше не об уме – а о чем-то другом, вроде заботы, внимательности. О чем-то очень важном. Но Эванс и рассуждает так, что ее можно заслушаться. Очень по-взрослому. О грязнокровности, о недостатках магического сообщества, о прорехах в хогвартском образовании – но почему-то в эти минуты совсем не кажется занудой. Иногда Джеймс жалеет, что они с ней все больше переругиваются – но никогда не разговаривали просто так, как обычные знакомые. Как друзья. И нет, это не потому, что Джеймсу нравится Эванс. Ему просто нравятся интеллектуальные беседы. Как с Ремусом, например. Он тоже умный. Вот, кстати, с Ремусом Эванс любит разговаривать. И смеяться с ним тоже любит… Не то чтобы Джеймсу хотелось увидеть, как Эванс будет смеяться из-за него. Ничего подобного. Ему. Не. Нравится. Эванс! *** – Эй, Эванс, а ты молодец! Здорово Слагхорну нос утерла. Чтобы он не говорил и не думал – а чистокровным снобизмом по отношению к магглорожденным от него так и тянет. Эванс поднимает голову, смотрит на него острым, внимательным взглядом, и Джеймс едва сдерживает себя от того, чтобы вздохнуть. Сейчас ведь наверняка огрызнется, и они опять поцапаются. Но вместо этого Эванс вдруг… улыбается. Улыбается неловко и робко, так, что глаза начинают сиять чуть ярче, черты лица смягчаются и эти губы… дурацкие у нее губы, пухлые, розовые… Первая. Ее первая улыбка для Джеймса. – Спасибо, – произносит Эванс совсем тихо, едва заметно кивая. А потом проводит кончиком языка по этим своим дурацким губам. И… О-о-о… Джеймс пропадает. *** Ладно, возможно, ему все-таки нравится Эванс. Совсем чуть-чуть. Или не чуть-чуть… Черт. *** – Эй, Эванс, пойдешь со мной на свидание? Эванс поднимает на него свои сияющие зеленые глаза – сердце, если ты сейчас проломишь грудную клетку, я на тебя обижусь, – и прищуривается недоверчиво. – Ты с ума сошел, Поттер? Сходи в больничное крыло, может, у тебя лихорадка. Он хочет сказать – в больничном крыле лекарства от такого не водится. Да, с ума сошел. От тебя с ума сошел, дурацкая ты Эванс. Он говорит: – Эй, я не самый плохой вариант! Могу составить список своих положительных качеств! – Эванс разочаровано качает головой и разворачивается, чтобы уйти из гостиной. – Я пришлю его тебе с совой! – прилетает ей уже в спину. Кто-то хихикает – Джеймс не обращает внимания. – Ты улыбаешься, как придурошный, – бесстрастно замечает Сириус. Джеймс не обращает внимания. *** После очередного провального приглашения Эванс на свидание, Ремус подпирает рукой голову и смотрит на Джеймса как-то совсем уж грустно-обреченно. – Знаешь, я, конечно, рад, что ты наконец, после четырех лет вашего знакомства, признал свои чувства – но эти твои методы… – после чего качает головой, совсем как Эванс пять минут назад, и поднимается, чтобы уйти. – Эй! – возмущенно вскидывается Джеймс. – Что не так с моими методами?! Ответ он так и не получает. *** После двести пятьдесят шестого провального приглашения Джеймс признает – ладно, возможно, с его методами действительно что-то не то. Правда, что именно, он так и не может понять. *** Джеймс замечает знакомую рыжеволосую макушку у кромки Черного озера, и неловко топчется на месте, не решаясь подойти. Он знает, что после того раза, когда чертов Снейп обозвал ее грязнокровкой, Эванс перестала с ним общаться, но с тех пор она ходит поникшая, осунувшаяся и бледная. Что делать с иррациональным чувством вины, Джеймс не знает. Это не он ее обозвал, не он зло выкрикнул в лицо своему единственному другу, что ему не нужна ее помощь. Да, не он, но… если бы он не начал задирать Снейпа… Нет, Джеймс не расстроен тем, что Эванс перестала с ним водиться, и дело здесь даже не в личной неприязни. Снейпа все чаще стали замечать в компании Мальсибера и Эйвери, а в придачу к их очевидному отношению к магглам и магглорожденным еще ходят слухи, что они увлекаются темной магией. В кой-то веки Джеймс склонен слухам верить. Он знает, что случилось с Мэри Макдональд. Для него это не слухи – это факт. Жаль, что пообещал ей ничего с этим не делать. Хотя все равно пытается найти лазейку, как бы это обещание нарушить, не нарушая. Чего Джеймс не понимает – так это как Снейп мог вляпаться в такое, когда у него подруга – магглорожденная. То есть, он никогда не был высокого мнения об умственных способностях Сопливуса, но это? Даже для него рекорд. И все-таки… Каким бы Снейп ни был – Эванс по нему скучает. И от ее грустного вида Джеймсу самому тошно. Он все-таки подходит ближе – вид сгорбленной спины оседает во рту горечью и делает что-то непонятно-ужасное, тянущее с ощущением под ребрами. Проклиная собственную нерешительность, к которой совсем не привык, Джеймс все-таки перебарывает себя и подходит к ней, бухаясь на землю рядом. Эванс чуть отшатывается, глаза подозрительно сужаются и губы кривятся – Джеймс старательно это игнорирует. Он ничего не говорит, только поворачивает голову в сторону Черного озера и продолжает сидеть. Минут через десять Эванс расслабляется. Через час – приваливается к его плечу. Через два поворачивает голову и внимательно рассматривает его минут пять – Джеймс чувствует, как у него под этим взглядом горит лицо, но пытается оставаться невозмутимым настолько, насколько может. Когда время уже близится к отбою – он встает, протягивает Эванс руку, и та после секундного колебания решительно за нее хватается. За все время рядом они не произносят друг другу ни слова. В гостиной перед тем, как уйти в спальню для девочек, Эванс коротко благодарно улыбается. Джеймс чувствует, как отпускает странное ощущение под ребрами. Дышать становится чуть легче. *** – Эй, Эванс, я все еще лучшая возможная партия для свидания! – Эй, Поттер, я все еще скорее пойду на свидание с гигантским кальмаром, чем с тобой! На следующий день Эванс все еще выглядит осунувшейся и грустной, но произносит это неожиданно легко, и хотя пытается сохранить каменное выражение лица – Джеймс замечает, как она в конце едва заметно дергает уголком рта. Сириус весь день отпускает шуточки на тему его придурошной улыбки. Джеймс продолжает улыбаться. *** Когда Джеймс наконец окончательно признает, что его методы действительно отвратительны, и на шестом курсе прекращает свои глупые попытки пригласить Эванс на свидание при любой подвернувшейся возможности – сама Эванс уже спустя пару дней начинает смотреть на него с подозрением, будто ждет подвоха. Джеймс почти оскорблен. Зато Ремус смотрит с гордостью. *** Они начинают разговаривать. Перебрасываются парой слов о задании по зельям. Заводят разговор, сталкиваясь в совятне рано утром, когда оба хотят отправить письмо. Сидят в гриффиндорской гостиной у камина и вместе хохочут над историей из детства, которую рассказывает Джеймс. Лили тоже начинает делиться с ним похожими историями. И все это оказывается как раз настолько восхитительно, как Джеймс ожидал. Возможно, все-таки чуть восхитительнее. А однажды Лили приходит ночью в больничное крыло, где его оставляют после очередной великолепной игры, в которой Гриффиндор победил… ну, а парочка сломанных ребер – это ж разве причина для беспокойства? Джеймс старательно делает вид, что спит, и чуть не начинает мурчать от удовольствия, когда чувствует едва уловимое прикосновение пальцев к своей щеке. Слышит, как Лили судорожно вдыхает воздух, резко одергивая руку, и через пару секунд – хлопок двери. Сердце бухает в груди так, будто и впрямь собралось проломить грудную клетку. Джеймсу Поттеру не нравится Лили Эванс. *** Джеймс Поттер влюблен в Лили Эванс до беспамятства. И это почти пугает. Почти. *** Лето перед седьмым курсом полно истраченных пергаментов, искусанных-изломанных перьев, чернильных пятен на пальцах и глупых улыбок в потолок. А еще – жалостливых взглядов сов, которым слишком уж часто приходится таскать письма между домами Эванс и Поттер. *** После первой игры в сезоне у них происходит масштабный спор о квиддиче. В процессе Лили вскользь упоминает, что ходила на все игры, и, да, Джеймс очень хорош. «Как охотник!» – быстро добавляет она и стремительно краснеет. О, Мерлин. С сердцем опять происходит какая-то ерунда. Только в этот раз все еще хуже. Хотя, казалось бы – куда уж хуже? *** Джеймс думает, что однажды Лили Эванс все-таки доведет его до сердечного приступа. *** – Эй, Поттер, пойдешь со мной на свидание? Джеймс закусывается щеку изнутри, удерживая себя и от полубезумной улыбки, и от острой необходимости подпрыгнуть и вскинуть кулаки в воздух в победном жесте. – Думаю, я предпочел бы свидание с гигантским кальмаром, – медленно, по слогам тянет он, из последних сил пытаясь оставаться невозмутимым. – Я замолвлю за тебя словечко, – так же невозмутимо кивает Лили, но Джеймс замечает и панику в ее глазах, которая чуть растворяется в смешинках после его слов; и то, как она судорожно сглатывает; и слишком сильную, до побелевших костяшек хватку на сумке. Когда Лили разворачивается и начинает уходить, Джеймс не выдерживает и хохочет. – Я согласен, Эванс! – кричит он так громко, что уверен – гигантский кальмар теперь тоже знает, что у него не осталось ни единого шанса с кем-то из них двоих. – Я знаю, Поттер! – кричит Лили в ответ, но Джеймс все равно замечает, как заметно расслабляются ее плечи. Когда Сириус в очередной раз начинает подшучивать над его придурошной улыбкой – Ремус затыкает ему рот ладонью и показывает Джеймсу большой палец, тоже широко улыбаясь. *** Они впервые целуются, когда они идут в Хосмид на свое третье свидание и Лили, споткнувшись, налетает на Джеймса. И это так неловко, так абсурдно, так нелепо… Что Джеймс думает – по-другому у них и быть не могло. *** Позже он сам себе признает, что этот поцелуй все равно был восхитителен. *** А потом начинается война. *** Они – влюбленные, счастливые, яркие. Они дышат друг другом, они используют любую возможность уединиться в каком-нибудь укромном уголке, они целуются до беспамятства, так сладко, так пряно, так идеально. Они не могут оторвать друг от друга взглядов, они любят сидеть в одном кресле у камина. Они временами ссорятся из-за каких-то пустяков – но тут же извиняются, мирятся, признают ошибки, ищут компромиссы. Они пытаются готовиться к экзаменам вместе – но во время первой попытки ожидаемо проваливаются в этом. И во время второй. И во время третьей… Питер показывает большие пальцы, Сириус ухмыляется многозначительно и Ремус пинает его каждый раз, когда он открывает рот, чтобы отпустить очередной ехидный комментарий. Джеймс так сильно любит Лили, что в груди почти больно. Джеймс любит своих друзей-идиотов. Любви Джеймса вообще вдруг становится так неожиданно много, что он готов укутать ей целый мир. Хогвартс надежно укрывает их, держит под своим уютным крылом, вдали от тех новостей, отголоски которых доносятся до них из внешнего мира. Но все-таки – доносятся, и игнорировать их становится все сложнее. Любви Джеймса не хватит, чтобы остановить войну и сделать так, что близкие ему люди всегда будут в безопасности. Что в безопасности будет Лили. *** Хогвартс заканчивается. *** Детство заканчивается вместе с ним. *** Когда Дамблдор предлагает вступить в Орден Феникса, все они – Джеймс, Лили, Сириус, Ремус, Питер – переглядываются. Немного нерешительным выглядит только Питер. Джеймс крепче прижимает Лили к себе. Им всего по семнадцать-восемнадцать лет. Они слишком молоды для войны… Без лишних слов согласно кивают все. *** Впервые Джеймсу приходится убить на четвертом задании Ордена, когда они сражаются бок о бок с Гидеоном Пруэттом. Стоит Пожирателю, который только что чуть не убил Гидеона, бездыханной грудой повалиться на землю – остальные из них аппарируют, оказавшись в меньшинстве. Запыхавшийся Джеймс тут же оглядывается, чтобы убедиться, в порядке ли Гидеон. Тот в порядке. Он улыбается ему широкой, белозубой улыбкой, выставляет вперед левую руку и поднимает вверх большой палец, будто одобряя очередную мародерскую шалость. Джеймс чуть качает головой и почти ухмыляется в ответ, но тут его взгляд падает на тело неподалеку от него – к горлу подкатывает тошнота. До самого вечера Джеймс пьет в одиночестве в маггловском баре, а когда возвращается поздним вечером домой – ждет, что сейчас его отчитает Лили. Почти надеется на это. Он весь день пытался убедить себя, что все сделал правильно, что выбора не было, что иначе Гидеон погиб бы, что это всего лишь Пожиратель, который уже убил уйму народу и убил бы еще больше, если бы он не… Вот только это все равно мало помогает, и чувство вины продолжает ворочаться где-то в желудке. Какая-то часть Джеймса думает, что он заслуживает наказания, и если Лили сейчас наорет на него – возможно, станет хоть немного легче. Но Лили не орет. Лили вообще ничего не говорит. Лили подходит ближе с мягким выражением на лице, обхватывает Джеймса за плечи и укладывает его голову на своем плече, зарываясь пальцами в волосы и массируя затылок. Поначалу Джеймс деревенеет – он этого не заслуживает, он теперь ничем не лучше Пожирателей, он убийца, убийца, убийца – и думает, что должен отпустить ее, отойти, не марать своей грязью… Но не может. Вместо этого прижимает к себе как можно ближе, зарывается носом в знакомые, пахнущие травами рыжие волосы – и выдыхает. Впервые за весь день по-настоящему выдыхает. *** Ему еще долго снятся кошмары о том дне. Лили каждый раз просыпается вместе с ним, и сколько бы Джеймс не говорил, что все в порядке, и она может продолжать спать – крепко обнимает до тех пор, пока напряжение в его теле не рассасывается. В ее объятиях кошмары всегда отступают. *** Спустя несколько месяцев Гидеона и его брата Фабиана убивают. У Джеймса перед глазами все стоит та самая, широкая и белозубая улыбка. Чувство вины нарастает. В этот раз его не было рядом. *** Из пропасти, в которую готов провалиться, Джеймса в очередной раз вытягивают сияющие глаза Лили. Его персональный якорь. *** – Я беременна. У нас война. Сейчас не время. Какой из меня отец? Нам всего девятнадцать! Я еще сам ребенок! Это будет катастрофа. Мы обречены. У Лили в глазах стоят слезы. Джеймс притягивает ее к себе, целует в макушку и шепчет: – Мы справимся. Футболка на его плече быстро пропитывается солью. Джеймс делает вид, что не замечает этого. *** Когда Джеймс впервые видит своего ребенка, все опасения и разумные доводы отходят на второй план, потому что – о Мерлин – у него глаза Лили. Это восхитительные, зеленые огоньки на детском хмурящемся личике, и Джеймс старательно игнорирует то, как подозрительно жжет в собственных глазах. Он все еще в панике, все еще не уверен, все еще думает, что будет отвратительным отцом, хотя Лили тысячу тысяч раз пыталась доказать, что это не так. Но в этот момент, когда Джеймс впервые держит на руках своего ребенка, он понимает, что никогда еще не был так счастлив. Даже когда Лили пригласила его на свидание. Даже когда Лили сказала «согласна» у алтаря. Он влюбляется второй раз в своей жизни. Зайдя в палату и увидев Лили, изможденную, уставшую, но все равно лучисто улыбающуюся – и такую противозаконно красивую, – Джеймс уже не пытается сдержать слез, прижимая к себе маленького Гарри и зарываясь носом в ее рыжие волосы. *** Это сложно – воспитывать ребенка посреди войны. Это сложно – ссориться из-за того, что они оба переживают друг за друга. Это сложно – сидеть целыми днями дома и не иметь возможности что-либо сделать, когда им приходится спрятать свой дом фиделиусом. Это сложно – дергаться из-за каждого звука, ежесекундно бояться за свою семью, за друзей, бояться, что в это мгновение умирает кто-то близкий тебе, а ты об этом даже не знаешь. Это сложно. *** Они справляются. *** Они счастливы. *** Когда Джеймс видит на пороге своего дома Волдеморта, он понимает – это конец. Он понимает – у него при себе нет даже волшебной палочки, которую месяцами не выпускал ни на секунду из рук. Он понимает – он идиот. Ему всего двадцать один, он слишком молод, ему слишком рано умирать… и ни о чем из этого он не вспоминает. Только твердо знает, что сделает все, лишь бы дать своей семье хотя бы пару минут форы. – Лили, хватай Гарри и беги! Я задержу его! Я люблю вас – не добавляет Джеймс, потому что не хватает времени даже подумать об этом. Но он любит. Теперь и навсегда.