по крупицам

Чан чувствует себя окончательно разбитым; все яркие краски потеряли свои цвета, мир стал отвратительного серого цвета, а грязь, что так долго пряталась в темных углах улиц, выбралась наружу. Ему тяжело дышать, стены давят на него, а желтая лампа делает кожу искусственной. Он мечтает раствориться в воздухе, исчезнуть и больше никогда не появляться. Если бы только можно было разлюбить, Чан бы обязательно сделал это. Но он все еще скован прочными железными цепями отчаяния и боли — они впиваются в руки и ноги, оставляют синяки и заставляют кричать; если бы я мог, — думает Ли и снова захлебывается в собственных слезах, — если бы я только мог не любить. Чан знает, что любовь убивает сильнее и быстрее наркотиков и дешевых сигарет, от которых спустя три месяца можно выплюнуть собственные легкие или подхватить пневмонию; он мечтает об идиопатическом легочном фиброзе — медленная мучительная смерть без надежды на спасение. Но в амбулаторной карте больного все еще стоит отвратительный диагноз непонятного происхождения, а психиатр разводит руками, мол, я не смогу помочь, пока ты не расскажешь мне все. Ли Чан предпочитает молчать. Минхао врывается в квартиру спустя пятнадцать минут и громко хлопает дверью. Этот звук заставляет теряться в собственных ощущениях и на жалкие секунды прийти в себя. Чан знает, что все не должно было закончиться именно так, но по какой-то причине Су находится прямо в его квартире и стремительно зовет его по имени. Ли мечтает влюбиться в Минхао, но все это кажется бессмысленным и глупым, как рисование акварелью под открытым небом в дождь, как легкая куртка в холодную зимнюю пору (в прошлый раз из-за этого Минхао оказался в больнице). Руки у Су замечательные — от них веет теплом и защитой, и Чан позволяет себе расслабиться. Он знает, что такого друга, как Минхао, следует только желать — добрый и заботливый, веселый и расслабляющий. Но у них обоих болит в одном месте, и сделать с этим они ничего не могут; попытки вытащить друг друга из прогнившего болота любви оказывается сложнее, чем кажется. Минхао ничего не говорит. Ждет, когда Чан успокоится, чтобы рассказать. Он обнимает друга крепко, поглаживает по голове и мечтает, чтобы у Ли все наладилось — видеть друга в таком состоянии приносит невыносимую боль и желание забрать все негативное к себе. Просто у них такая дружба — отдай самого себя, чтобы другому стало лучше, не прося ничего взамен. — Я так устал, — говорит Чан, когда последние лучи солнца скрываются за горизонтом, и темное полотно вечера постепенно растекается по некогда разноцветному небу после заката. Минхао помогает Ли сесть на кровать и протягивает бутылку с водой. — Я просто… просто хочу перестать любить не тех людей. Вся эта любовь доводит меня до того состояния, когда тяжело дышать и хочется умереть. Чан смотрит в небо, вероятно, в поисках ответов на миллионы вопросов, но вместо этого он видит, как на небе постепенно появляются яркие холодные звезды. Минхао все еще поглаживает его по спине и помогает держаться на плаву. — Его зовут Юн Джонхан. И мне чертовски жаль, что я влюбился в него, зная, что все рано или поздно потеряет свой смысл. Но все прошло слишком быстро и незаметно, оставляя после себя разрушения мировых масштабов, и чтобы… чтобы понять это нужно время. Я хожу к психиатру, но даже он не в состоянии мне помочь. Они говорят еще час, выкуривая три сигареты, прежде чем Чан засыпает на коленях Минхао, укутанный в плед. Он спустя долгое время чувствует себя спокойно и ему не снятся кошмары; возможно, — думает Ли перед тем, как уснуть, — мне стоило рассказать раньше. Чан верит, что завтра станет лучше.

х

Они встречаются снова спустя несколько дней в кафе во второй половине дня, когда люди заняты работой, а молодежь спешит на учебу, лишь изредка забегая за кофе и булочками. Минхао вспоминает себя в студенческие годы: как он мотался на переменах в кофейню за кофе и делал в них же после пар домашки, боясь бежать в пустой дом. Он помнит, как они писали курсовую вместе с Джунхуэем, выпивая один кофе с зефирками на двоих и вместе шли поздним вечером домой; поцелуи на прощание, крепкие объятия и ночевки друг у друга. Тогда они были счастливы лишь потому, что были друг у друга, и Минхао предпочитает забыть все, что было после. Вся наша жизнь состоит из взлетов и падений, и когда ты слишком высоко, падать невыносимо больно. — Привет, — Джунхуэй садится напротив и улыбается. Возможно, Су снова готов взлететь. — Привет, — Минхао протягивает Вэну маффин и закрывает тетрадь с эскизами. — Будешь? Минхао знает: история повторяется, но все равно улыбается и постепенно открывает самого себя для человека, сидящего напротив; ему хочется верить, что Джун стал совершенно другим человеком. И даже если книги твердят, что люди не меняются, что если поступок был совершен, то он обязательно повторится, Су не хочет верить в это. В его сумке все еще валяются книги по психологии и философии, хотя оно, кажется, не так уж и важно; Джунхуэй берет его за руку и улыбается — искренне и влюбленно. — Прости меня, — его голос звучит хрипло из-за недавно выкуренной сигареты, но Вэн продолжает говорить: — Тогда… вероятно, я по крупному облажался, раз сейчас приходится разгребать все завалы, что образовались. Мне правда жаль, что так вышло. Минхао кивает; возможно, он так сильно ждал этих слов, что плачет прямо сейчас как школьница от хорошей оценки, словно Су снова вернулся в Китай после долгих лет учебы и увидел маму — все это отдает невыносимой болью вперемешку с безграничным счастьем. — Дашь мне второй шанс? Минхао переводит взгляд на окно; он хочет счастливой жизни с Джунхуэем, но по неизвестной причине не может сказать до ужаса банальное «да» — оно застревает в горле и оседает неприятным грузом на языке. Надолго ли это все? Сколько их «долго и счастливо» будет длиться? Минхао так хочет знать ответы на эти вопросы, но ответы вряд ли появятся так сразу. Он вспоминает Чана и правда надеется, что у него не будет точно также. — Да. Джунхуэй не хочет все испортить снова. Минхао хочет снова ему верить.